Нина Эптон - Любовь и французы

Я могла бы рассказать еще много печальных и героических историй: о старом маршале и его супруге, которые шли к ожидавшей их повозке рука об руку с высоко поднятыми головами, между двумя рядами рыдавших заключенных... о молодой женщине, которая подкупила палача, чтобы тот отдал ей отрубленную голову любовника, а после, сраженная горем, упала замертво посреди улицы, так что глазам перепуганных прохожих предстало ужасное содержимое ее свертка... об учившейся в своей спальне стрельбе из лука матери Ламартина, которая в конце концов овладела этим искусством настолько, что могла, пуская стрелы в тюремное окно, посылать мужу весточки... о жене Беньо, убеждавшей супруга не принимать яд, не простившись с нею, чтобы они могли умереть вместе... Французские женщины — проститутки, любовницы, сестры, жены, невесты — держались превосходно — лучше мужчин. По словам современника, «Революция выявила слабости сильного пола: лживость, трусость и эгоизм. Женщины, напротив, посреди всего этого кровавого содома проявляли лучшие качества своей души и рисковали всем, чтобы дать нуждавшимся убежище и утешение». Болье, чья любящая супруга не вынесла тягот Революции, высказывался о своих соотечественницах с таким же уважением: «Они проявляли необыкновенную проницательность, постоянство, смелость и в час опасности намного превосходили мужчин. Друзья и братья избегали братьев и друзей. И только женщины оставались совершенно бесстрашными и до конца преданными». {213} 213 М. De Lescure: L Amour sous la Terreur (Dentu, 1882).— Примеч. авт. Они вели себя с той самоотверженностью и спокойным sang-froid*, которые сопутствуют любви в ее величайшие моменты.

Бурный период свободной любви, гражданских браков и легких разводов, последовавший за Революцией, продлился недолго. Лидерам Революции вскоре пришлось признать, что правильно организованная, упорядоченная семейная жизнь — основа здорового общества. Их ужасало количество женщин, желавших развестись с супругами (только в одном Париже за первый год 3870 прошений из 5994 были о разводе), и авторы нового Гражданского кодекса (вышедшего в 1804 году в период консульства) поспешно восстанавливали авторитет мужа и охлаждали пыл жен, законами привязывая их к дому.

Вождями Революции двигали довольно искренние побуждения. Они были убеждены, что причина безнравственности, царившей в Версале и аристократической среде, кроется в основах, на которых до 1789 года зиждилась семейная жизнь: каноническом праве, браке, считавшемся таинством, и патриархальном единстве. Поэтому они уничтожили все, что мешало людям заключать между собой свободные, светские и добровольные союзы, а внебрачных детей уравняли в правах с законнорожденными. Но у них не было намерения уничтожить семью — наоборот. Они учредили День супружеских пар и День сыновнего долга, разработали систему детских пособий. Их основной ошибкой было то, что они вместе с Руссо верили, будто человек по натуре своей — существо чистое и доброе, и только неправильное воспитание может исказить его природу. Однако зрелища, представшие вскоре глазам революционеров, повергли их в шок.

«Наша безнравственность,— писал Луи Маделен,— заставляет иностранцев краснеть. Между родителями и детьми воцарились небывало фамильярные отношения. Чувства семьи больше нет». Молодежь несколько отбилась от рук — и это было вполне естественно. Молодые люди твердо решили жить весело, но тяга к ужасам уже закрепилась у них в генах. Первые несколько лет память о гильотине неотступно следовала за ними как зловещая тень. Люди были одержимы танцами; сотни публичных балов часто посещались задиристыми парнями и девицами, усвоившими новый, причудливый стиль одежды и речи. Странные это были балы... аристократы из Сен-Жерменского предместья стали устраивать «балы жертв», завсегдатаями которых были дети настоящих жертв Революции, с раскрашенными, напоминающими посмертные маски лицами и повязанными вокруг шеи красными лентами. Но вскоре это явление кануло в Лету, короткий отзвук террора затих, и жизнь снова потекла по более спокойному буржуазному руслу. В конце концов, ведь именно буржуа вызвали Революцию, и им суждено было играть доминирующую роль в течение всей новой эры. Молодых людей с революционными взглядами на брак и любовь в обществе не поддерживали.

Любопытный пример тому дошел до нас в виде дневника странного молодого человека. {214} 214 J. Robiquet: La Vie Quotidienne au temps de la Revolution (Lib-raire Hachette, 1938).— Примеч. авт. Огюстен Дюмон был учителем в парижской школе, серьезным юношей из зажиточной буржуазной семьи, который немного учился медицине до того, как его призвали в армию (когда послереволюционной Франции угрожала образованная соседними европейскими странами коалиция). Он интересовался новыми идеями и в часы досуга посещал в доме одной из подруг его матери демонстрации магнетизма. Там он познакомился с Софи Бель, любовницей его приятеля Пеле.

После «магнетического сеанса» tete-a-tete Софи стала любовницей Огюстена. Он, будучи человеком с принципами, на другой же день отправился к Пеле, чтобы признаться ему в случившемся, и тот, похоже, был скорее удивлен, чем задет. Однако интрижка Огюстена с Софи была непродолжительной. «Я не принадлежу к числу людей, которые внушают любовь»,— признается он в дневнике.

Вскоре после этого семья всерьез занялась вопросом о женитьбе Огюстена. Подходящей невестой для сына родителям показалась дочь их друзей, Дюссеров, по имени Люсиль. Между семьями завязались обычные в таких случаях переговоры. Огюстену девушка показалась очаровательной, но — действительно ли она любит его? Он послал ей письмо (длинное и ужасно запутанное), чтобы выяснить ее истинные чувства. Поскольку молодой человек в своих записях больше не возвращается к этому вопросу, можно сделать вывод, что ответ невесты был обнадеживающим.

Огюстен, по-прежнему полный «прогрессивных» революционных теорий, не верил в свадьбы и поражал своих будущих родственников, излагая идеи, которых ни один буржуа не мог одобрить. «Свадебная церемония — лишь формальность, значение имеют только чувства». Короче, Огюстен желал, чтобы Люсиль стала его фактической женой до того, как будет совершена общепринятая церемония. Мадам Дюссер была шокирована, и Огюстену пришлось уступить буржуазным обычаям, которые он ненавидел. «Я никогда не смогу осуществить на практике ни одну из моих философских идей»,— писал он в своем дневнике.

Наконец наступил день свадьбы — гражданская церемония утром и венчание в церкви вечером. Ко всеобщему удивлению, Огюстен, пожелав невесте доброй ночи, оставил ее. Она вернулась домой с родителями. Так продолжалось три дня. Днем он обращался с Люсиль как нельзя более нежно, но на ночь неизменно возвращался к себе. Запись в дневнике Огюстена объясняет его странное поведение. «Я не хочу совершать поступки, которым положено идти от сердца, так, как диктуют мода и обычай. Я хочу дать Люсиль время привыкнуть ко мне, хочу распределять наши эмоции так, чтобы не израсходовать их все за один день». К счастью для Огюстена, Люсиль, похоже, сумела понять своего эксцентричного мужа. Ее спокойное влияние истинной bourgeoise вскоре исцелило его от странностей и превратило в обыкновенного, лишенного воображения гражданина; больше он не делал каких-либо записей в своем дневнике. На протяжении нескольких первых послереволюционных лет похожие случаи, должно быть, имели место во многих буржуазных семьях.