Григорий Померанц - Работа любви

– Как куда? – ответил духовник. – Иди домой.

Нужна была только готовность на жертву, и эту готовность мы чувствуем в глазах вл. Антония, вживе или с видеокассет. А жить он продолжал в семье, с нежно любимыми бабушкой и матерью, до последнего дня матери, умиравшей от рака. Никаких монастырских стен ему не нужно было и чем дальше, тем меньше были нужны догматические определения вселенских соборов. В выступлении 8 июня 2000 г. он прямо признает их лишними. Итогом духовного пути была духовная свобода, призыв укорениться в Боге и мыслить свободно. Так, как живет и мыслит он сам, передавая ученикам полноту любви, в которой начало и конец истины и жизни.

Одиночество птицы, которой принадлежит всё небо, одинокий рыбак – излюбленный сюжет сунской живописи, где человек и пространство как бы становятся единым целым и человек соединяется с Бесконечностью. Наполняется Ею. А в иконе Бесконечностью наполнены глаза святых.

Одиноко прочерченный путь – путь в собственную Бесконечность – в свою бессмертную душу. Соединение с собой.

«Боги сперва нас обманно влекут к полу другому, как две половины в единство, но каждый восполниться должен сам, дорастая, как месяц ущербный, до полнолунья». То есть истинный любовный союз, великое соитье – это соитье прежде всего со своей собственной душой, с предельной глубиной ее.

Так видит первородный грех великий суфий Ибн аль Фарид. Соитие с любимой становится священнодействием, таинством, когда одновременно это соединение с твоей сутью – с Богом. Грех – в отпадении от Бога. Когда из целостного и бессмертного существа ты становишься частным, отдельным, смертным. Суть аскезы – не допустить такого отделения или, если оно уже допущено, преодолеть его, восполниться до Бесконечности – дорасти до Бога.

Самое великое одиночество – это одиночество Бога, все вместившего в Себя, все объявшего. Ничего внешнего, ничего не вмещенного внутрь у Бога быть не может, или Он не Бог. Для Бога нет другого. Все – Он. Для дьявола Бог – другой, но для Бога дьявол – это Его отпавшая часть. И потому «возлюби врагов своих», ибо без них ты – еще не весь ты. Враг – это больная часть тебя самого. Надо исцелиться – стать целым.

Обычно люди, стремясь друг к другу, бегут от самих себя, пугаются одиночества и попадают в ту тесноту духовную, в ту зависимость, которая переходит во вражду, в ненависть. Каждый отстаивает свое собственное ограниченное «я». Хочет другого скроить по своему образу и подобию. Каждый отнимает у другого пространство. Вот почему герой Рильке, Мальте-Лayридс Бригге, бежит от тех, кто любит его, и говорит парадоксальные на первый взгляд вещи: «как плохо тем, кого любят»… Слово «Любящий» у Рильке становится существительным и противопоставляется любимому. Тот, кто по-настоящему любит, не может любить безответно. Ответ, когда это нужно, приходит не извне. Ответ находится в нем самом, в той полноте души, которая и есть подлинная совершенная любовь.

Вот как он пишет об этом в первой Дуинской элегии:

Это призыв к совершенной внутренней восполненности, в которую душа зовет всех. Войдите и разделите!

Разделить полноту и весомость мира – это великое счастье и великий духовный труд.

Тот, по чьему образу и подобию мы созданы, зовет нас в Свое Одиночество, как птицу в небо. Он раскрыл перед нами всю душу – всю Бесконечность – Войдите!

Одиночество Бога – это величайшая полнота, величайшее счастье и великая тоска о нас, взывание к нам. Огромное небо, огромное море растят наши души. Бог учит нас Бесконечности, как птица учит птенцов полёту. Перекличка доросших до Бесконечности, соединение их – это новый уровень полноты бытия. Доросшая до Бесконечности душа ни с кем не меряется, никого не превосходит, она просто сбрасывает свое эго, как бабочка – кокон.

В новом бытии нет обособленности. Оно соединилось со всем. Отдельности нет. Душа, ликуя, чувствует полное исчезновение своей отдельности. Ликование нищеты. Заповедь о духовной нищете очень трудна для понимания. Но это величайшая заповедь о внутренней свободе. Тот, кто обладает чем-то, не свободен. Антоний Блум приводил пример: когда мы зажимаем часы в руке, мы как бы лишаемся руки – она не может действовать. Дух ничем не обладает. Он причащается всему. Можем ли мы обладать утром, небом, солнцем? Мы ничего этого не имеем , но причащаемся этому. Душа становится сквозной, прозрачной, она – никто. Встреча доросших до Бесконечности, это встреча двух «никто», как в стихотворении Эмили Дикинсон.

Молчок, ибо здесь несказуемая тайна. Двое в то же время одно. Двое, узнавшие, что в две оболочки влито одно и то же содержимое. То, что они принимали прежде за свое «я» – никто, оболочка, а подлинное «я» – всё. Всё – одно во всех. И только узнавшие это осуществляют великую встречу, которая не ограничивает внутренней свободы – великого одиночества – единства Духа.