Ольга Ковалик - Галина Уланова

«В 1945 году, наконец, пришла долгожданная, выстраданная неимоверным трудом и напряжением всех сил нашего народа героическая победа. Сразу как-то вздохнулось легче. Кажется, и небо стало голубей, и солнце ярче», — писала Галина Сергеевна. В то время, когда страна-победительница переживала невероятный подъем, «Золушка» пришлась как нельзя кстати.

Из-за того, что заглавную партию танцевали две прима-балерины, состоялись две премьеры. На первую Захаров выдвинул Лепешинскую и Габовича, на вторую — Уланову и Преображенского. Однако генеральную репетицию 18 ноября танцевала Галина Сергеевна.

Первое представление «Золушки» в Большом театре состоялось 21 ноября 1945 года, премьера с Улановой была дана через три дня. Новорожденный балет сразу причислили к «классическим произведениям».

В рецензии на премьеру, опубликованной в «Правде», Дмитрий Шостакович отметил: «Роль Золушки исполняли О. Лепешинская и Г. Уланова. Эти артистки — подлинные звезды нашего балета. Каждая из них по-своему прекрасна. И каждая создала свой трогательно-нежный и поэтичный образ Золушки. Трудно отдать предпочтение той или другой… Я бы только сказал, что Золушка Улановой более сказочна, образ же, созданный Лепешинской, — более земной. И то и другое по-своему пленяет».

Мира Прокофьева записала в дневнике: «Она просто вся светится. Мне кажется, что чистота создаваемого ею образа соответствует чистоте музыки Сережи… Зал принимал спектакль горячо. Уланова всех восхитила. После спектакля Ю. А. Завадский рассказывал нам, что Алексей Николаевич Толстой сказал об Улановой: «Ну что вы хотите — это самая обыкновенная богиня».

Следуя рекомендациям врачей, Прокофьев на представлении с Лепешинской присутствовал только на первом акте, зато 2 декабря был на втором и третьем акте. «После второго акта артисты и публика увидели Сережу в ложе дирекции и начали аплодировать, — писала Мира Александровна. — Он поднялся и прямо из ложи протянул руку Улановой и Преображенскому, находившимся на сцене и подошедшим близко к ложе. После спектакля Сережа выходил кланяться».

Растаявший от успеха «интересного и блестящего спектакля» композитор адресовал Большому театру «в лице его руководителей и всего коллектива, участвующего в постановке», слова благодарности за «внимательное и любовное» отношение к постановке «Золушки», позволившее «включить в эту работу свои лучшие силы».

Двенадцатого декабря на спектакле побывал Борис Пастернак. На следующий день он отправил балерине письмо:

«Дорогая Галина Сергеевна!

Вы большая, большая артистка, и я со всё время мокрым лицом смотрел Вас вчера в «Золушке» — так действует на меня присутствие всего истинного большого рядом в пространстве. Я особенно рад, что видел Вас в роли, которая, наряду со многими другими образами мирового вымысла, выражает чудесную и победительную силу детской, покорной обстоятельствам и верной себе чистоты. Поклоненье этой силе тысячелетия было религией и опять ею станет, и мне вчера казалось (или так заставили Вы меня подумать совершенством исполненья), что эта роль очень полно и прямо выражает Ваш собственный мир, что-то в Вас существенное, как убежденье. Мне эта сила дорога в ее угрожающей противоположности той, вековой, лживой и трусливой, низкопоклонной придворной стихии, нынешних форм которой я не люблю до сумасшествия и так откровенно безучастен к ней, что позволил ей низвести себя до положения вши. Желаю Вам долгой жизни и постоянного успеха в претворении спорных и половинчатых пережитков в новую цельную первичность, как удалось Вам извлечь пластическую и душевную непрерывность из отрывистого, условного и распадающегося на кусочки искусства балета.

Я не собирался сказать Вам ничего, что было бы неизвестно Вам… естественно и заслуженно привыкшей к более сильным эпитетам и похвалам и более пространным признаниям.

Старое сердце мое с Вами.

Ваш Б. Пастернак 13 декабря 1945».

Буквально через несколько дней он вывел размашистым почерком слова из «Откровения Иоанна Богослова»: «Смерти не будет» — так поначалу именовалась рукопись, впоследствии названная «Доктор Живаго». Работая над романом, он мечтал: «…если бы людям дали волю, какое бы это было чудо, какое счастье!» — добавляя: «Я всё время не могу избавиться от ощущения действительности как попранной сказки». Собственно, сказочный образ Золушки в интерпретации Большого театра и был «попран» расточительным убранством сцены, излишне предметной мотивировкой действия, прозаическим шумом праздника. Улановская одухотворенная лирика, наполненная «памятью и влечением сердца», тяготилась этой роскошью. Балерина упростила даже свой костюм, убрав из него «изыски».

В хореографическом материале, предложенном Улановой, не хватало красок, чтобы по-своему характеризовать натуру Золушки, как она ее понимала. Заявленный Захаровым — да и Прокофьевым — эмоциональный диапазон партии обеднял мораль сказки:

Для воплощения этого «лада» балерине пришлось мобилизовать всю проникновенную силу своего таланта, чтобы иллюстративный рисунок роли Золушки обогатить собственной артистической индивидуальностью. Спектакль от этого только выиграл, преодолев дивертисментную форму. Балерина поднялась над «хвастливой мертвой вечностью бронзовых памятников и колонн», преодолела «завал мраморной и золотой безвкусицы», светлой верой упразднила языческую выспренность сталинской эпохи. И именно это поразило Пастернака, подтвердив его мысль, что «общение между смертными бессмертно и что жизнь символична, потому что она значительна».

Во время работы над ролью Золушки Уланова написала заметку в театральной многотиражке:

«Как наметил мне режиссер, я старалась найти самое главное и понять это главное. Мало усвоить схематический рисунок роли — необходимо убедиться в том, что ты делаешь, зачем и почему. Я всегда хочу понять, почувствовать и найти в себе те черты и свойства характера, которые ближе к намеченному образу. Вот в этих поисках я и нахожусь в настоящее время».

И всё-таки суетная феерия не позволила Галине Сергеевне полностью развернуть свое лирическое дарование. Она стремилась воплотить подлинную «взрослую» сказку Перро с глубоким философским планом, а ей предлагали существовать в адаптации для дошкольников. В этом материале прекрасно себя чувствовали Лепешинская и Семенова, которые действительно танцевали «феерично», а вторая — даже выспренно шикарно. Львов-Анохин тонко подметил: «Золушка Улановой взрослее, ее детская импульсивность, столь яркая и острая у Лепешинской, заторможена мудростью, осторожностью уже много терпевшего и вытерпевшего сердца».