Николай Костомаров - Казаки

В это время, когда в Москве уже считали епископа Ме-фодия самым преданным, надежным и достойным человеком в Украине, Сомко то и дело что писал против него, умоляя запретить ему мешаться в войсковые дела, и сказал Ладыженскому так: — «Если государь не велит вывести Мефодия из Киева и из украинских городов всех, и велит ему быть на раде, то никто на раду не поедет, нам нельзя служить государю от таких баламутов, да и прежде никогда митрополиты не ездили на раду и не выбирали в гетманы». Эти выходки против Мефодия только более располагали власть к последнему, а Сомко тем самым казался соучастником заднепровской, враждебной царю, партии. Дионисий Балабан, называясь митрополитом, считал Мефодия похитителем своего законного достоинства и обращался к константинопольскому патриарху. Последний выдал на Мефодия отлучение, а Дионисий, как ему следовало, отослал его в Киев. Малая Русь привыкла издавна повиноваться в делах Церкви константинопольскому патриарху, как верховной духовной власти, и приходила в волнение. Ме-фодий обратился к царю, и царь хлопотал о снятии отлучения. В это время Сомко вдруг вооружается против Мефодия и как бы противодействует царскому расположению к этому человеку.

В Москве привыкли считать Самка таким двоедушным человеком, который говорит одному то, другому иное об одном и том же; и в самом деле, Сомко то уверял, что снимает с себя гетманство, готов уступить еГо тому, кого выберут на черной раде, сам же будет служить царю черняком; то ссылался на козелецкую р^ду, говорил, что выбор уже окончен, что настоящий уже избранный гетман — он, что у него есть и лист за руками и печатями полковников; прежде не приступал к его выбору Золотаренка, теперь, когда и Золотаренко с своею партнею признал уже его гетманом, не было, казалось, причины не быть ему в этом достоинстве; дело кончено, и если будет весною еще рада, то на ней некого более выбирать, и остается только князю Ромоданавскому вручить царскую утвердительную грамоту избранному на козелецкой раде гетману. В то же время Сомко через посланцев говорил о вольностях и правах казацких, надеялся их утвержде-. ния от царя. Бруховецкий поступал в этом случае гораздо политичнее и практичнее; он не жаловался на великорусов, не просил подтверждения каких бы то ни было прав, зная, что в Москве всего неприятнее слышать. от малорусов о правах и вольностях; он весь предавался на волю царя, — этим-то он и выигрывал в Москве, а доброе о нем мнение, как о надежном человеке, давало ему право надеяться, что гетманство останется за ним, кто бы ни был его соперник.

Золотаренко, помирившись с Сомком, не только не выиграл, но проиграл в Москве; он уже и так утрачивал прежнее доверие к себе; теперь, когда узнали, что он сошелся в Сомком, которого не любили, то и на него стали смотреть как на подозрительного человека; вдобавок он одним поступком навлек на себя неблагосклонное внимание: у него было имущество, которое он держал в Великой Руси, в Путивле, чтобы спасти от случайного расхищения в беспокойной Украине; но как только он примирился с Сомком, тотчас перевез это имущество в Нежин. Тогда враги его стали толковать и объяснять, что Золотаренко, поладивши с Сомком, сделал это потому, что заодно с Сомком хочет изменить царю и передаться Польше, как только выберут Сомка в гетманы. Этот человек после своего примирения с Сомком, утвержденного обоюдною присягою в церкви, не переставал строить козни против того, кому торжественно обещал повиноваться. Надежда на гетманство еще воскресла в нем. Московский гоНец сказал ему, что Сомко думает, что уже дело кончено, он избран в гетманы и хвалится тем, что нежинский полковник признал его, В Васютке пробудилось прежнее самолюбие и он сказал: <<���До черной рады пусть будет Сомко гетманом, чтобы между нами розни не было, но потом гетманом будет тот, кого выберет чернь; мы не выбирали совершенным гетманом Сомка, это он сам затеял; Сомко изменник, он сносится с Тетерею; ему верить нельзя». Понятно, что при такой двуличности, какую оказывали два помирившиеся наружно соперника, при тех наговорах, которые про них рассыпали, Москва не могла, в видах благоразумия, верить ни тому, ни другому, должна была остерегаться и того, и другого, и более всего склоняться верить Бруховецкому, по крайней мере потому, что последний говорил всегда одно и без видимых уловок постоянно отдавался на волю московского правительства, на одного царя полагал надежды.

Наступила весна 1663 года. Московское правительство оповестило, что, согласно общему желанию, в Украине будет черная рада в половине июня, а на ней должен быть выбран гетман большинством голосов народа. Местом для рады назначили Нежин. Козаки и поспольство должны были сходиться туда со всех сторон и вступать в собрание без оружия. Это всенародное собрание должен был открыть посланный нарочно для этой цели окольничий, князь Данило Степанович Великогагин. Бруховецкому не совсем нравилось, что рада происходить будет в Нежине, городе ему противном; ему хотелось бы, чтобы она собралась в Гадяче, где он, так сказать, уже насидел себе место. Но надобно было пользоваться временем. Бруховецкий разослал своих запорожцев по разным краям склонять народ идти в Нежин на раду; запорожцы подстрекали чернь против значных, кричали, что злачные, находясь на начальстве, делали простым людям утеснения, и теперь пришел час отплатить им. Уговаривали народ ограбить Нежин — гнездо значных.

Назначенный от царя окольничий прибыл вместе со стольником, Кириллом Степановичем Хлоповым, в сопровождении вооруженных отрядов, под начальством полковников Страсбурга, Инглиса, Полянского, Воронина, Шепелева и Скрябина. По известию, сообщаемому украинскою летописью (известною под именем «Летописи Самовидца»), Бруховецкий, прежде, чем великорусские посланцы достигли до Нежина, поспешил им на встречу, сошелся с Великогагиным и Хлоповым; с ним был и Мефо-дий. Они постарались убедить и расположить в свою пользу царских посланных подарками. Так, по замечанию летописца, обычно людям соблазняться дарами. Но если Бруховецкий в самом деле дарил тогда Великогагина, как и должно быть, по обычаям того времени, то это могло иметь значение одного почета, а расположить царского окольничего к себе Бруховецкий не мог более того, сколько дело его было уже подготовлено в его пользу в Москве. Ромода-иовский давно был на его стороне. В Москве считали его единственным в Украине липом, годным для гетманского достоинства, и Великогагин, едучи на Украину, был уже настроен правительством благоприятствовать Бруховецкому, а не кому-нибудь другому. Это же тем более было легко, что поспольство украинское было все за Бруховецкого, а в то же время и за Москву.