Элизбар Зедгинидзе - Алеша Джапаридзе

Письмо из Владикавказа от его товарища Николая Домостроева. В нем, между прочим, говорится, по-видимому, в отношении Тифлиса: „В воздухе чувствуется духота. Не быть ли грозе?.. О, если бы!!! Душно без „т“ или „сч““. В конце же письма приписка: „Будь цел, мудр“.

Цинковая ванночка для гектографа (поскольку воззвание к помощникам машинистов было напечатано на гектографе, печатание можно приписать Джапаридзе).

Банка с гектографическими чернилами.

Клочок бумаги с адресом Пушкарева и каким-то другим нерасшифрованным пока адресом: „Измайлов, левая пустошь, ворота, двор, лесенка, стена, балкон, крыша, труба“…»

Джапаридзе пытался уничтожить эту записку, но ее успели отобрать и порванные части склеить.

У Пушкарева были найдены рукописный экземпляр брошюры «Торжество социал-демократической партии» и несколько листов бумаги, употребляемой для печати.

Донесение жандармского штабс-ротмистра не вызывало никаких сомнений. Джапаридзе и в самом деле был одним из организаторов забастовки железнодорожных рабочих. Однако жандарм ошибся, комментируя фразу «В воздухе чувствуется духота» и связывая ее лишь с Тифлисом. Николай Домостроев под этими словами подразумевал всю Российскую империю и надвигавшуюся первую русскую революцию. Что же касается весьма загадочного — «Измайлов, левая пустошь, ворота…», то это был конспиративный адрес их единомышленников Кистеневых. Поэтому-то Прокофий и хотел уничтожить записку. Дальнейшие события показали, что адрес этот для жандармского управления остался не раскрытым до конца. Сколько ни допрашивали Джапаридзе, сколько ни угрожали ему, он так и не выдал товарищей.

Метехский старинный замок на левом берегу Куры стал первым местом заключения Джапаридзе. Одновременно были арестованы рабочие-революционеры Курнатовский, Франчески, Выборгин, Аллилуев, Чодришвили, Пушкарев и другие.

Такого «опасного преступника», как Джапаридзе, полагалось держать в одиночной камере. Метехский же застенок был слишком переполнен, поэтому Прокофия переводят в губернскую тюрьму.

Что делалось за стенами тюрьмы, Джапаридзе и его товарищи не знали: связь с волей им строжайше запретили.

А забастовка между тем продолжалась. Машинисты и их помощники, кочегары, обходчики, вся поездная прислуга, не говоря уже о рабочих железнодорожных мастерских, держались стойко. Правда, положение их с каждым днем становилось все хуже и хуже. Стачечный фонд, собранный до ареста их руководителей, был весьма незначительным, а собственный кошелек каждого, конечно, давно истощился. В знак солидарности рабочие предприятий Тифлиса устроили складчину для бастующих товарищей. Но этого хватило ненадолго.

Через некоторое время бастующие рабочие и их семьи вновь очутились в бедственном положении. Уже были распроданы и мебель, и скудная одежда, и даже утварь. Помогали друг другу чем могли, делились последней горстью кукурузной муки, но голод все крепче и крепче сжимал свои холодные тиски.

Последний удар забастовщикам нанесли жандармы и полицейские. Начались повальные аресты, массовые увольнения рабочих. Газета «Кавказ» приводила цифры арестованных рабочих в связи с забастовкой. В Метехской тюрьме находилось 393 человека, а в губернской — 831.

Число уволенных рабочих из железнодорожных мастерских достигло двух тысяч человек, а из депо — 150.

Стачка, продолжавшаяся шестнадцать дней, была подавлена. С одной стороны, нужда и голод, а с другой— террор и насилие властей заставили рабочих отступить.

Между прочим, администрация Управления железных дорог пыталась набрать штрейкбрехеров, но их не оказалось. А вот листовки, несмотря на массовые аресты, появлялись по-прежнему.

И все-таки забастовка не достигла цели.

Когда эта печальная весть дошла до губернской тюрьмы, «Неистовый» в своей одиночной камере заметался. Он тяжело переживал подавление стачки, но продолжал горячо верить в дело революции и ждал только момента выбраться на волю, чтобы внушить эту веру всем. Джапаридзе ни минуты не сомневался, что будущее — за пролетариатом.

Массу хлопот причиняет он жандармам. Заключенный требует у администрации разрешения на чтение книг, заявляет о своем праве на переписку с сестрой, на свидание с матерью, хочет курить табак и получать все продукты, присылаемые родственниками.

— Я потомственный дворянин! — с вызовом говорит он тюремным властям.

Тюремщики в самом деле озадачены. Как быть? Начальник жандармского управления рвет и мечет из-за дерзкого поведения заключенного. Он предписывает смотрителю тюрьмы: «Объявите Джапаридзе, что заявления, написанные им в резкой несоответствующей форме, будут оставаться без рассмотрения».

И тем не менее «Неистовый» добивается своего, ему разрешают даже письменные занятия, которые он в первую очередь использует для общения с товарищами, оставшимися на свободе. Добивается он и передачи. Четверть фунта табака, коробку папиросных гильз, четыре коробки спичек, продукты, а также пару белья, два носовых платка, наволочку и простыню — все это он получает сполна.

В то же время жандармы тщательно за ним следят и доносят по инстанции. В результате главноначальствующий по гражданским делам на Кавказе князь Голицын повелевает жандармскому управлению продлить «опасному преступнику» срок тюремного заключения.

Джапаридзе задумывает побег. Пять месяцев он уже томится в тюрьме. Больше не в силах терпеть, он должен быть на свободе!

Но бежать из губернской тюрьмы не так-то просто. Прежде нужно выбраться из одиночки, миновать множество надзирателей, дежуривших в каждом коридоре, избежать выстрелов часовых во дворе, перелезть через высокую каменную ограду…

Однако план побега уже есть: надо устроить в тюрьме панику, под шумок легче будет скрыться. И Джапаридзе умудряется тайно передать записки товарищам по заключению. Договаривается и с теми, кто остался на свободе, чтобы к условленному времени за стенами тюрьмы его ждал фаэтон.

И вот однажды вечером, незадолго до Нового года, когда разносили ужин, Джапаридзе притворился больным. Надзирателю, который на окошечко тюремной камеры поставил ему миску баланды с куском хлеба, заключенный, охая и стоная, сказал:

— Господин надзиратель… мне очень плохо. Я не могу встать… Пожалуйста, занесите мой ужин в камеру.

Прокофий рассчитывал, что, как только надзиратель войдет в камеру с миской и хлебом в руках, он набросится на него, скрутит, заткнет кляпом рот и через открытую дверь выскользнет в коридор.

План, однако, провалился в самом начале. Надзиратель поставил тарелку на полочку и буркнул: «Захочешь есть, сам возьмешь». А дверь так и не отпер.