Алексей Цветков - Просто голос
- Название:Просто голос
- Автор:
- Жанр:
- Издательство:неизвестно
- Год:101
- ISBN:нет данных
- Рейтинг:
- Избранное:Добавить в избранное
-
Отзывы:
-
Ваша оценка:
Алексей Цветков - Просто голос краткое содержание
Просто голос - читать онлайн бесплатно полную версию (весь текст целиком)
Интервал:
Закладка:
Ночью на топчане, под рыбьим зраком звезды в подводной раме, человек, без достояния и достоинства, оттеснен к последнему пламени. В нем стиснута речь, потому что гортань трепещет и у паралитика, пока не закатились зеницы и не обрушились розы. Не в пример псам, мы обречены лаять даже внутри себя.
С младенчества, задолго до своих исповедальных каракулей, я закоренел во мнении, что речь не отражает, а творит, что безымянное отсутствует вопреки глупой видимости, а названное возникает. Узор и запах розы, созерцаемой в канун елисейского отбытия, состоит в слове, а не в нагом предмете; роза пахнет в творительном падеже, а мертвые вещи одиноки и самотождественны. То-то и сходят на нет боги отечества, уступившие смертным власть нарицать имена, ибо в ней была вся сила и святость. Но и нам поздно праздновать: достигший вершины уже не имеет, кому поклониться, ему больше не сложить бремени.
Ночь начинается с обеих сторон повествуемого, пышет жарким мраком в зрачки рассказчику и его предмету. Из окна, где я трачу последний луч, чтобы проложить дорогу в прошлое и увернуться от попятной смерти, видно, как почти на ощупь входит в гавань Кайсарии галера имперского флота — с пирса моргают фонари, бравая ругань лоцмана доносится как из-под воды или одеяла. Снизу зрение уже забрызгано черным студнем, в который свернулось пространство со всей начинкой и носовым истуканом Доброго Случая. Только парус пялит гигантский глаз куда-то в Гаризим или Галилейские горы, чтобы преподать урок послушно ослепшим. Я, ниже именуемый «я», перекусываю на полуфразе изложение жизни под тем же именем, не моей, а бывшей, дожитой до истоков теперешнего «я», хотя тоже поди пойми, где перемычка. Экстраполируя парадокс в третью точку, полагаем в ней гипермемуариста, который живописует отстоящий пейзаж с парусом и тоже посягает на тесное местоимение. Время не движется, оно просто нигде не совпадает. Дни растож-дествляют ложью, ночь сживляет воедино: во сне окунешься в юношество воочию, а не рукописным легатом. Наступает ночь — вот только отчего в трех точках сразу? Может быть, тот, первообраз, сам взялся мудрить себе будущее? И совпадет ли?
В многомильной пыли грамматических радений прозреваешь, что небожители подстраховались, и унаследован инструмент с секретом, на потайном замке. Разохотившись называть, возводить кое-какую историю и природу, спохватываешься, что слова дискретны и сидят косо, имена, словно камни в стене, существуют по очереди среди несказуемых трещин — надо бы наречь единственное всей длине от запада к востоку, но единственное не протиснешь в горло. Мы читаем шифровку без кода, навязывая произвольный смысл, а истинный разлит на стыке значений, куда из центра не дотянуться. Мы зиждем все ту же плоскую вселенную, какая нам изначально вручена, но ее уже не пересотворить заново. Свидетель Эркул, я-то норовлю неотступно, и уже который год, как у спесивца Силия, во рту солоно от крови.
Но зачем я неизменно впадаю в описание суток, словно силюсь запечатлеть нагое течение времени вне событий, зачем тяготею к тени, где из предметов вытряхнут объем и провисает пространство? День обречен действию, а слова весомей после сумерек; память, как обрамленное полированное серебро, проливает не больше света, чем затрачено. Прецедент очевиден почти наугад:
Ночь наступила, и сон усталых жителей суши
Мирно простер, успокоил леса
и сердитое море;
Время, когда половину полета
отмерили звезды,
Всюду безмолвна земля, и стада,
и пестрые птицы,
Светлых озер поселенцы одни, а другие —
шипастых
Пустошей, скованы сном под пологом
ночи молчащей.
Отсюда протянута слабая нить событий. Я велю подать факелы, соберу стражу и в хриплой полутьме выйду к причалу, лязгая спутниками о каменные русла узких лестниц. Там, в толпе силуэтов у трапа, статистов космоса, один адресован мне — тощий, как топорище под зазубренным лезвием лица, опаленный недугом до бронзы, но с заветным «пиладом» в тылу, с заложенной в пяти местах книгой. Мы обнимемся через горькие годы порознь. О, Кайкина! Без оговорок прощено прежнее, а впереди почти завершилось, потому что срок известен. Дальше ему в Александрию, поправлять с капрейского позволения руины здоровья, а мне в свите прайфекта пылить в Иерусалим, где местный фестиваль сулит беспокойство. Эти тропы сойдутся еще однажды...
[1] Следовательно, необходим выход в свободу. Это возможно не иначе, чем путем пренебрежения судьбой. Сенека, «О бла женной жизни».
Интервал:
Закладка: