Александр Немировский - Мифы древности - Ближний Восток

День тот веселье принес им. До темноты вспоминали,
Как быка поразили и как над Иштар надсмеялись.
В сон погрузились они. И средь ночи вскрикнул Энкиду,
Разбудив Гильгамеша, о виденьи поведал он другу.
— Мне небесный дворец приснился и великих богов совещанье.
И вещает Ану Эллилю: — Но они быка погубили
И Хумбабу, хранителя леса. И они похитили кедры.
Гильгамеш за это в ответе. Умереть царь Урука должен.
— Нет, за все ответит Энкиду! — возмущенно Эллиль воскликнул.
В разговор их Шамаш вмешался: — 3а какую вину он в ответе?
Не твоим ли велением, Ану, бык небес и Хумбаба убиты?
— Помолчал бы ты лучше, сын мой, — отозвался Ану во гневе.
Ведь ты сам был их провожатым и пособником их преступлений.
Лег Энкиду на ложе бледный. Его губы затрепетали.
Гильгамеш залился слезами: — Почему, о друг мой любезный,
Почему меня оправдали? Ведь мы оба Хумбабу убили
И быка небес поразили. И советчиком был нам Шамаш.
Но тебя я спасу от смерти. Умолю я богов о прощеньи.
На алтарь принесу все богатства. Все кумиры озолочу я.
Вдруг послышался Шамаша голос. Вместе с лучами проник он.
— Не помогут вам эти жертвы. Ни к чему вам золото тратить.
Не меняет Ану решенья, не вернется в уста ему слово.
Такова судьба человека. Все живущее смерти подвластно.
— Я готов богам подчиниться, — в слезах отвечает Энкиду.
Пусть сбудется все, что предрек ты, этот сон посылая вещий.
Но пока со мною мой разум, прими мои пожеланья.
Я, как зверь, родился в пустыне и людских не знал бы страданий,
Если б мимо прошел охотник, не привел бы в пустыню блудницу.
До сих пор бы с газелями пасся и теснился у водопоя.
Пусть же будет кара обоим. Посылаю я им проклятья.
Пусть охотника руки ослабнут и он тетивы не натянет!
Пусть стрела не достигнет цели, пусть капкан его звери обходят!
Но обрушатся главные беды пусть на злодейку-блудницу.
Об очаге пусть забудет, пусть её из гарема прогонят!
Пусть пиво в прок не пойдет ей, пусть оно выйдет рвотой!
Пусть она живет одинокой и пусть на холоде стынет!
Пусть посетит её нищий, пусть бродяга её колотит! [18].
Тогда Шамаш возвысил голос: — Не виновата блудница.
Я проклятье твое снимаю. Кто, Энкиду, кормил тебя хлебом?
Кто тебя познакомил с сикерой, что приносит забвение бедам?
Кто в товарищи дал Гильгамеша, что сейчас сидит с тобой рядом.
Он сердце твое успокоит, как положено брату и другу,
На почетное ложе уложит, призовет он царей иноземных
И обряд свой исполнив скорбный, удалится ко львам в пустыню.

Едва лишь утро зарделось [19], Гильгамеш над Энкиду, склонился,
Положив на грудь ему руку, гимн пропел ему погребальный:
— Сын пустыни и друг мой лучший, породила тебя антилопа,
Молоком ты вскормлен газельим на далеких пастбищах горных.
О тебе вспоминают звери, что теснятся у водопоя,
В кедровых рощах, Энкиду, о тебе горюют тропинки,
Плачут гор лесистых уступы, по которым с тобой мы взбирались.
И Евлей [20] проливает слезы, и рыдает Евфрат многоводный,
Возвратившись в прежнее русло, о быке небес вспоминает.
Слезы льют старейшины града, те, что нас в поход провожали,
Женщины плачут в Уруке, тебя кормившие хлебом
Плачет тот, кто вина тебе подал. Свои волосы рвет блудница,
Тебя приведшая в город и сделавшая человеком.
Как же мне о тебе не плакать, когда мы, как братья родные.
Ты, Энкиду, — топор мой мощный, ты мой кинжал безупречный,
Щит мой, меня спасавший, плащ, что ношу на праздник.
Почему ты меня не слышишь? Тронул грудь, а сердце не бьется.
Покрывалом тебя накрою, как лицо накрывают невесте… [21]
Едва лишь утро зарделось, призвал Гильгамеш всех умельцев,
Всех работающих руками — кузнецов, камнерезов и прочих.
Поручил им кумир изготовить, какого не было в мире.
Чтоб стоял, как живой, Энкиду на подножье из вечного камня.
Чтоб из золота было тело, лик из светлого алебастра,
Чтобы кудри лоб украшали и сияли лапис-лазурью…
Едва лишь утро зарделось, слепил Гильгамеш фигурку
Изготовил столб деревянный, на него фигурку поставил.
Сосуд из лазури медом наполнил, чашу из сердолика елеем
И к богам обратился небесным с мольбой о душе Энкиду.
Жертву учуяли боги, Гильгамеша услышали слово,
И из жилищ небесных они опустились на землю.
Эллиль уста открывает, вещает он Гильгамешу:
— Все, что дыханье имеет, должно подчиняться закону.
Пахарь взрыхляет землю, сеет, посев убирает.
Ловчий зверей убивает, сыт он и в шкуре звериной.
Но смерть постигает любого, мрак сменяется светом,
Свет сменяется мраком. Жребий людей одинаков.
Что же ты ищешь в мире, живущем по вечным законам?

Сердце терзая плачем, царство свое покинув,
Бежал Гильгамеш в пустыню. И у холмов песчаных,
Похожих на женские груди, он опустился на землю.
В сон погрузился мгновенно. Но он не принес утешенья.
И не дождавшись рассвета, он направился в горы.
Львиный рык он услышал, увидел, что звери резвятся,
Словно щенята играли. — Почему вам неведомо горе,
Гильгамеш ко львом обратился. — Ушел ведь из жизни Энкиду,
Тот, с которым когда-то у водопоя теснились,
Стрелы от вас отводивший, засыпавший землею ловушки,
Где Энкиду, скажите? От зверей не дождавшись ответа,
Гильгамеш поднимает секиру и бросается молнией к стае.
Упал стрелою меж львами, беспамятных сокрушая [22].
Сразу за перевалом простирались крайние горы.
В бездну их корни уходят, касаются неба вершины.
Здесь начало восхода и окончанье заката,
Горы по имени Маша [23]. Дверью закрыта пещера
И стражи её охраняют в облике скорпионов,
Но с головой человека.
Ужас превозмогая, Гильгамеш к скорпиону подходит.
— Людям здесь нет прохода. — сказал скорпион. — Только Шамаш
Может вступить в пещеру. Мы ему открываем ворота.
— Я ищу умершего друга, — Гильгамеш отозвался со стоном.
Был Энкиду мне младшим братом, и сразили мы вместе Хумбабу.
Также вместе быка одолели. Я хочу Утнапишти увидеть.
Он один один бессмертья добился. Дай войти мне в эту пещеру.
Двери открылись бесшумно, уступая могучему чувству.
Вступил Гильгамеш в пещеру и шагал, шагов не считая.
То, что для Шамаша было одною короткою ночью,
Для Гильгамеша стало дюжиной лет без рассвета.
И все же рассвет забрезжил, и все же дыханье ветра
Щек Гильгамеша коснулось. Шагая ветру навстречу,
Он вышел из мрачной пещеры. Взору открылась роща.
С деревьев плоды свисали, похожие на земные,
Но красоты несравненной. Рукою он к ним потянулся
И оцарапал пальцы, капли крови оставив
На мертвых подобиях яблок, смоквы и виноградин.
И стало понятно герою — деревья окаменели,
Стволы стали черным камнем и лазуритом листья,
Плоды топазом и яшмой, рубином и сердоликом [24].
И сад этот создан для мертвых, чтоб на пути к преисподней
Напомнить о прежней жизни, к которой не будет возврата.