Ефим Черняк - Вековые конфликты

Интервенции Священного союза были направлены только против революционного утверждения нового строя, притом в странах, не игравших в то время первостепенной роли в европейской политике. Вместе с тем и помыслить было невозможно об интервенции против утвердившихся основ буржуазного строя в крупных западноевропейских странах и тем самым об «идеологизации» международных отношений по линии векового конфликта. Быстрая же ликвидация результатов интервенций, предотвратить которую оказалось не по силам феодально-абсолютистской реакции, тем более не создавала почву для возобновления векового конфликта.

Вдохновитель Священного союза Меттерних был сторонником интервенций во имя статус-кво, а он включал фактически признание законности сосуществования государств с различным общественно-политическим строем. Для понимания причин и места контрреволюционного интервенционизма Священного союза надо помнить, что его наиболее далеко идущей целью могло быть только сохранение статус-кво 1815 года, а не полная реставрация феодальных отношений в том виде, в каком они существовали до Великой французской революции. А это, в свою очередь, являлось предпосылкой того, что не было сделано безнадежных попыток возобновить вековой конфликт тогда, когда европейский статус-кво 1815 года был подвергнут ревизии рядом национально-освободительных движений. В 40-е годы Венские трактаты казались чем-то бесконечно устаревшим. Поэт Франц Грильпарцер писал тогда, что до «всемирного потопа» существовали совершенно удивительные существа:

Об этом свидетельствуют окаменевшие кости мамонтов

И система князя Меттерниха13.

На протяжении ряда десятилетий поляризация континента на буржуазную Западную Европу и полуфеодальную Восточную Европу не породила векового конфликта. Конечно, в истории нового и новейшего времени трудно найти периоды, во время которых вовсе отсутствовали бы проявления вековых конфликтов. Это легко понять, если учесть, что внутриформационные конфликты существовали и за пределами переходных эпох и что в различных регионах переход от формации к формации происходил в разное время. Однако если в одни эпохи вековые конфликты оказывали определяющее влияние на всю систему международных отношений, в другие периоды это воздействие могло быть существенным, но не решающим фактором. После июльской революции во Франции конфликт между абсолютной монархией и парламентарным строем несомненно оказывал немалое влияние на отношение правительств Австрии, Пруссии и царской России к «королю баррикад» Луи-Филиппу, но оно было лишь одним из факторов, определявших расстановку сил на международной арене, притом фактором, значение которого уменьшалось вплоть до 1848-1849 годов, когда оно снова возросло. Во время этих революций, охвативших большую часть Европы, коллективный интервенционизм оказался неприменимым, так же как и вообще интервенционизм, против революций во Франции и Германии, тем не менее такой экспорт реакции осуществлялся против революций в Венгрии и Италии. Он не мог иметь «стабилизирующего» влияния, поскольку вскоре же, по выражению Ф. Энгельса, могильщики революции стали ее душеприказчиками14. Это особенно относится к, революциям, ставившим целью наряду с проведением общедемократических преобразований также завоевание национальной независимости. Примерно через два десятилетия были ликвидированы последствия интервенций против революций 1848 -1849 годов, достигнуто воссоединение Италии и Германии. В процессе этого воссоединения происходили целых три больших войны: Франции (и Пьемонта) против Австрии, Пруссии против Австрии и Пруссии против Франции. Ни в одной из этих войн не было сделано попытки военного вмешательства для сохранения прежней международной системы.

В конце XVIII - начале XIX века национализм, как мы уже убедились, оказался тесно переплетенным с вековым конфликтом. В середине XIX века эта связь была разорвана. Господствующие классы, отказавшись от идеологизации международных отношений по линии векового конфликта, постепенно сделали национализм главным обоснованием своей не только внутренней, но и внешней политики. В условиях быстрого роста национального самосознания, выдвижения национального принципа в сфере международных отношений, прогрессирующего ослабления влияния религии национализм становился единственным доступным реакции действенным духовным оружием. Действенным, так как опирался на столетиями формировавшиеся элементы национальной психологии, которую он искажал в соответствии со своими идейными установками, на национальные и этнические предрассудки. Кроме того, в отличие от других обветшалых от времени частей идейной доктрины реакционного лагеря, национализм мог выступать как разновидность «современной», отвечавшей духу эпохи национальной идеологии. Он оказался удобным в борьбе против национальных движений других народов. И наконец, национализм мог быть использован и для войн, происходивших вне рамок векового конфликта. «Ограничители» в использовании национализма существовали лишь для правящих классов таких многонациональных государств, как Австро-Венгрия, здесь «опора» на национализм господствующей нации считалась недостаточно прочной гарантией ввиду огромного численного преобладания других наций и народностей.

Как отмечают современные западные историки, дипломатия Бисмарка основывалась на отказе от «идеологизации» внешней политики в духе Священного союза15. Бисмарк заявил в одной из своих речей в 1869 году, что войны можно вести только по национальным (читай - националистическим) мотивам16.

В ряде работ Г. Киссинджера по проблемам внешней политики, в том числе в книге «Восстановление мира: Меттерних, Каслри и проблемы мира. 1812-1822» (Нью-Йорк, 1957 и 1964 гг.), высказывается мысль, что прочный мир возможен, когда государства не разделяет идеологический антагонизм и когда отношения между ними базируются на равновесии сил. Приверженность этой доктрине ставится в заслугу австрийскому канцлеру Меттерниху и английскому министру иностранных дел Каслри, как «творцам» стабильного устройства Европы после наполеоновских войн. Однако ликвидировать идеологический антагонизм невозможно, он неизбежно порождается самим ходом исторического процесса. Реальной возможностью было недопущение того, чтобы этот антагонизм перерос в вековой конфликт. Между тем как раз и Меттерних, и - отчасти - Каслри были склонны разжигать вековой конфликт в тех случаях, когда, по их мнению, это могло служить их цели сохранения равновесия сил. Именно это определяло и интервенционистскую политику Меттерниха, и зигзаги в этой политике, и такие же колебания в отношении к ней со стороны Каслри.