Владимир Хабур - Мирное время

Днем Ходыча проводила время в женотделе, вечером - в женском клубе. Мужчины туда не допускались, и женщины чувствовали себя там свободно. Они снимали свои чачваны и оставляли их у входа, как оставляют пальто, входя в театр.

Маша часто брала Ходычу с собой в кишлаки, они ходили по дворам, созывали женщин на собрания. Ходыча научилась внушительно разговаривать с мужьями, не пускавшими жен на собрания, знала, как и чем их припугнуть. Женщины собирались, и начинались бесконечные рассказы, жалобы, просьбы.

Ходычу уже знали во всех окрестных кишлаках, женщины ее любили, зазывали к себе, угощали своими немудрыми лакомствами. Прозвали ее "Апа-татар" - сестра-татарка. Так и осталась за ней эта кличка.

Апа-татар стала желанной гостьей в каждом дворе. Женщины чувствовали, что эта девушка с большими грустными глазами сама немало пережила.

Чего только не насмотрелась Ходыча за это время. Сколько человеческого горя и унижений увидела она. Но девушка видела и другое - как в муках рождается новый человек. Женщина тянется к настоящей жизни, и ее не остановят ни ножи ревнивых мужей, ни жадные до калыма родители, ни установления шариата.

Однажды в женотдел пришла заплаканная девушка лет шестнадцати. Звали ее Гульшан. Дрожа и всхлипывая, она рассказала, что отец хочет продать ее в Рохаты какому-то своему знакомому, которого она никогда не видела.

- Ты грамотная? - спросила Ходыча.

- Умею читать и писать, - сквозь слезы ответила Гульшан. Ходыча спокойно взяла девушку за руку и привела в женский педтехникум.

- Вот вам новая ученица, - сказала она. - Читать и писать она умеет, остальному - научите.

Гульшан осталась в техникуме. Через несколько дней в женотдел пришел высокий старик. Он долго сидел на корточках у входа и не решался подойти к Ходыче. Наконец, он вошел и с видом человека, который бросается в омут, спросил, не приходила ли сюда девушка по имени Гульшан. Он ее отец, и дочка сейчас ему очень нужна. Ходыча сказала:

- Пойдемте к вашей дочери. Мы спросим у нее, и если она захочет пойти с вами - вы возьмете ее.

Ходыча повела старика в техникум. Гульшан вышла сияющая, хорошо одетая, чистенькая, только руки ее были измазаны чернилами. Увидев старика, она сразу померкла. Умоляюще взглянув на Ходычу, Гульшан сказала:

- Не хочу домой, не хочу. - И заплакала.

Старик злобно блеснул глазами, но смиренно поклонился и ушел.

У Ходычи появились новые знакомые. Она подружилась с комсомольцами Виктором, Жорой Бахметьевым, секретарем горкома Шамбе.

Все чаще предлагали они Ходыче вступить в комсомол, но она не решалась - считала, что недостойна.

Летом Маша рекомендовала ее на самостоятельную работу. Люди требовались всюду и - особенно знающие местные языки. Ходычу направили в женотдел Курган-Тюбинского округа.

Она простилась со своими новыми подругами в женском клубе, в педтехникуме. Гульшан попрощалась с ней, поплакала. Она выросла и похорошела за это время.

Ходыча уехала в Курган-Тюбе.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ИСПЫТАНИЕ ПРОЧНОСТИ

Гулям-Али не захотел ехать в Дюшамбе. Вскочив на коня, он направил его через базар и выбрался на Хаитскую дорогу. Там он отпустил повод и медленно поехал по узкой тропе. В долгом пути о многом подумаешь. Гулям снова и снова подробно перебирал все события, так неожиданно свалившиеся на него за эти последние дни.

Все, что он делал, он делал правильно. Он точно выполнял полученные в ЦИК'е инструкции, всегда советовался со старшими товарищами. Да и не один же он проводил работу в кишлаках. Но сейчас он вспоминал, что куда бы ни приезжал, всюду его встречали очень недоверчиво. Нужно было много говорить, убеждать, уговаривать. Постепенно глаза людей становились мягче, его водили из дома в дом, угощали нехитрой едой, внимательно слушали. И люди сами, добровольно соглашались ехать на новые места, в долину.

Нет, он ни в чем не виноват. Его совесть чиста. Здесь что-то другое. Зачем понадобилось этому Леньке исключать его из комсомола? Для чего Камиль привел незнакомого старика из кишлака, где Гулям никогда не бывал? Все это очень странно, но Гулям все-таки закончит порученное ему дело, а потом поедет в Дюшамбе. Пусть не ждут, что он бросит все и сбежит оправдываться. Правду, как солнце, - халатом не закроешь.

Конечно, если бы Касым-Командир не уехал в Москву учиться. Гулям рассказал бы ему всю эту историю Касым-Командир помог бы найти управу на Леньку. Но старого партизана нет, а другие могут и не поверить.

Гулям-Али медленно спустился в долину, потом так же неторопливо поднялся на гору и заночевал у пастухов, которые пасли овец на зеленом склоне. К концу второго дня, перебравшись через многочисленные ручьи и речонки, Гулям Али въехал в Хаит.

Это был большой, богатый кишлак, весь в садах, зеленевших за высокими заборами, сложенными из камней. Секретарь исполкома Азизджон, с которым Гулям познакомился еще в Дюшамбе, отвел для него лучший стол в холодной комнате. Здесь Гулям отлично выспался, подложив под голову несколько толстых папок.

Утро в Хаите началось, как обычно. На площади возле исполкома собрались дехкане из окрестных кишлаков, у открытых лавок толпился народ. По улице тянулся длинный караван ослов, нагруженных мешками. Гулям сидел с Азизджоном у раскрытого окна и обсуждал свой путь по кишлакам. В исполкоме было по-утреннему тихо.

Вдруг, будто сильный ветер пронесся по улице. Дехкане быстро вскакивали на коней и куда-то уезжали, закрывались лавки. Торговавшие на базаре торопливо укладывали свой товар в мешки и навьючивали ослов и лошадей.

Азизджон с тревогой выбежал из исполкома. Гулям выглянул в окно. Мимо пробежал Азизджон и крикнул:

- Скорей!

- Что случилось? - спросил Гулям, но тот уже скрылся.

Гулям вышел на улицу. Площадь, где недавно шумела толпа - опустела. Только у помоста чайханы суетились белобородые старики в больших чалмах. Они торопливо расстилали ковры, укладывали на них цветные подушки. Откуда-то издалека ветер донес приглушенный расстоянием протяжный крик. Повернувшись к реке, Гулям увидел несущихся по склону горы всадников. В руках у них блестели шашки, которыми они рубили воздух.

"Басмачи!" - пронеслось в голове Гуляма. Вдруг чья-то рука схватила его за плечо. Это был Азизджон, бледный, взволнованный.

- Скорей! Идем за мной! - хрипло сказал он.

Пробежав по узкой улочке, они проскользнули в отверстие в заборе и очутились на каком-то дворе, где Азизджон бросил Гуляму рваный халат и сам надел такой же. Всунув непослушные руки в рукава халата, Гулям поспешил за Азизджоном. Скрываясь за заборами, они выбрались из кишлака, поднялись по склону горы и спрятались среди серых, скользких камней в густом кустарнике. Отсюда была видна площадь возле исполкома и чайхана, у которой уже снова собирался народ.