Иван Ле - Хмельницкий (Книга третья)

И все же Хмельницкий улучил момент, спросил у встревоженного джуры:

- Что там еще, казаче?

- Максим Кривонос неожиданно помер с Холеры...

В первое мгновение Хмельницкий чуть было не закричал, как раненый. Хотелось прервать богослужение на киевской площади и начать новое. Умер Кривонос!

Но сдержался. Только капли пота вытер шапкой со лба и повернулся к джуре:

- Кто сообщил? Может быть, это шляхтичи распускают ложные слухи? Это было бы на руку Вишневецкому.

- Прибыли от Вовгура Матулинский с двумя казаками и джура от сына Кривоноса.

Гетман тревожно оглянулся, словно хотел скрыть от посторонних ушей эту тяжелую весть. Затем перевел взгляд на священников, которые в это время надсадно пробасили: "Многая лета, многая лета, мно-огая ле-ета!"

Эхо зычных басов отразилось от колокольни Софийского собора. Надо было бы осенить себя крестом, как все, а он, как-то сразу почернев, нарушая богослужение, подошел к ближайшему из пастырей:

- Надо бы заупокойную, отче праведный...

- Заупокойную? - удивленно спросил пастырь. Но тут же и спохватился: Понимаю! Такая победа - не один воин сложил за нее голову!

- Максим Кривонос сложил свою голову за свободу украинского народа! промолвил Богдан, опускаясь на колени в богомольном порыве.

4

А потом...

Тайком пробравшийся в Варшаву Василий Верещака сообщил Хмельницкому:

- Коронная шляхта и во время коронации Яна-Казимира вспомнила о своем позорном поражении в битве с казаками. Вернувшиеся из плена гетманы обнадежили сенаторов. С другим настроением и полковники приносили присягу королю, целуя распятие и полу его кунтуша. В их устах уже звучала иная присяга - рассчитаться с украинскими холопами за поражение под Пилявцами! Николай Потоцкий уверял, что теперь иначе будут относиться к казакам татарские ханы, с помощью которых он собирается вернуть шляхте былую воинскую славу.

Хмельницкий тогда не придал большого значения этому сообщению Верещаки. Велико еще было впечатление от блестящей победы казаков под Пилявцами. "Испугался Верещака, угрозы побежденных принимает за вооруженную силу..." - рассуждал он.

Однако тут Хмельницкий просчитался, забыл о предупреждении и беспечно понадеялся на своих союзников - крымских татар.

А коронные гетманы во время первой беседы с молодым королем заверяли его:

- Хмельницкий силен только в союзе с крымскими татарами.

- Но после его блестящих побед он становится все сильнее, - колебался король.

- Орда будет еще сильнее! - многозначительно пообещал Потоцкий. Во время пребывания в плену коронный гетман тайно договаривался с ханом и, кроме этого, заслал к нему еще и своего шпиона. Полковник Пшиемский по-прежнему был таким же верным и усердным слугой коронного гетмана.

Десятки тысяч жадных на ясырь крымских татар действительно не один год помогали Хмельницкому побеждать шляхту. Хмельницкий был уверен, что и на Берестецком поле, куда сам король Ян-Казимир привел свое войско, тоже одержит победу.

- Теперь мы окончательно добьем неугомонных шляхтичей! - заверял Хмельницкий своих полковников.

Об интригах полковника Пшиемского у хана гетман ничего не знал, а татары скрывали их...

И вот в момент напряженных боев под Берестечком хан вдруг заманил Хмельницкого к себе, а потом пленил его. Он угрожал передать Хмельницкого если не шляхтичам, так турецкому султану в Стамбул, чтобы тот судил его за бегство из плена. Одновременно хан упрямо торговался с Выговским, требуя большой выкуп за гетмана.

Только золото, десятки тысяч золотых, которые доставил хану Выговский, удержали его от осуществления угроз. С большим трудом удалось Выговскому вырвать гетмана из хищных рук хана, но казацкие полковники уже проиграли сражение под Берестечком...

Ужасное поражение! Потерявшее веру в искренность гетмана казачество вынуждено было отступить, оставив на поле боя тысячи людей, утратив славу победителей. Подорван был и военный авторитет Хмельницкого. Коронные гетманы теперь диктовали ему свою волю.

Только желание добиться свободы, только вера в народные силы поддерживали дух казаков после разгрома под Берестечком.

Богдан Хмельницкий внимательно слушал своего верного разведчика Лукаша Матулинского, который только что прибыл из войска Яремы Вишневецкого.

- Во время торжеств по случаю победы под Берестечком Яреме Вишневецкому не повезло, - докладывал Матулинский. - То ли он обожрался, то ли эпидемия не пощадила и князя...

- Захворал? - нетерпеливо спросил гетман, радуясь такой вести из вражеского стана.

- Скончался за одну ночь. Говорят, что от холеры, как и Кривонос. Эта эпидемия распространилась и в коронных войсках...

Неожиданная смерть Яремы Вишневецкого была как бы запоздавшей расплатой за кончину Максима Кривоноса. Это хоть в какой-то мере омрачило торжество шляхты, праздновавшей победу над казаками...

Лето сменилось осенью, а вскоре пришла и зима со своими длинными, холодными ночами.

...Предрассветный сон сковывал чигиринцев. В воздухе, словно просеянном морозом сквозь густое сито, дул легкий ветерок. Гетман почувствовал, будто бы в светлице потянуло едким запахом табака. На сотни домов в городе только в одном в такую пору осмелились отравлять чистый воздух дымом. Дымок этот робко выпрямлялся над новой заснеженной крышей.

Назойливый человек этот часовщик! Дом свой вызывающе поставил впритык к дому бывшего подстаросты. В тесном уголке, зажатом излучиной Тясьмина и дубовым забором, он прижался к усадьбе подстаросты.

То ли из предосторожности, то ли из шляхетского чванства Чаплинский поставил высокий забор вокруг староства, отгородившись от людских глаз. А выкрест-католик, принявший православную веру, бывший корчемный слуга, Янчи-Грегор Горуховский упросил гетмана, чтобы он разрешил ему построиться именно здесь.

- Хочу постоянно быть под рукой у вельможного пана гетмана, да и меньше буду мозолить глаза чигиринцам, - уговаривал он Хмельницкого.

Это был единственный новый дом в Чигирине, построенный по разрешению гетмана из чигиринского гранита и дубовых бревен, срубленных в прибрежных лесах. Часовщик, да и гетман следили, чтобы это строение было не хуже, чем дом подстаросты Чаплинского. Восстановили разрушенные погреба корчмы, которым позавидовал бы и сам гетман. А на них, словно озорник на бочке, заносчиво возвышался дубовый сруб дома часовщика.

На крыльце бывшего дома Чаплинского в прозрачной утренней дымке маячила фигура человека. То ли он вслушивался в предрассветную тишину ночи, то ли смотрел на одиноко клубившийся дымок. Ни лай собак, ни пение петухов не нарушали в это время мирной тишины. Только этот дымок да душевная тревога нарушали предутренний покой Богдана Хмельницкого.