Пол Стратерн - Медичи. Крестные отцы Ренессанса

Ослабление клановых связей вело к укреплению связей внутрисемейных — родители становились ближе детям и детям детей — внукам. Обратите внимание на слова Козимо, обращенные к гостям из Лукки: «Разве вы не отцы, не деды?» Игры с Лоренцо он считал занятием не менее важным, чем переговоры с иностранной делегацией, в то время как — красноречивая деталь — люди из Лукки, где идеи Ренессанса еще не нашли широкого распространения, — просто не поняли, о чем он говорит.

Показательно, что Медичи переехали в свой новый дворец на виа Ларга ровно за пять лет до рождения Лоренцо. В данном случае это определило редкостно близкие отношения с матерью, а также, как нам предстоит еще увидеть, — со славным младшим братом Джулиано. Взаимоотношения Пьеро со старшим сыном также, судя по всему, были и теснее, и тоньше, чем это характерно для семейной жизни прежних поколений. Скажем, влияние Джованни ди Биччи на Козимо было, можно сказать, абсолютным, важнейшие его шаги в точности дублировали те, которые предпринял бы в данном случае его отец. Лишь потом, после смерти Джованни, сын сумел выйти из психологической тени отца и обрести яркую индивидуальность. Между тем в его собственных взаимоотношениях с сыновьями мощь патриарха умерялась человеческой близостью: страдая от подагры, они вместе ложились в одну постель. На сыновей также возлагалась ответственность, им поручалось важное и ответственное дело — переговоры с художниками. Такое доверие проросло ненавязчивыми, но важными уроками, которые Пьеро давал своему сыну: не раз и не два его шаги оказывались единственно верными, и тем не менее он поручал Лоренцо дело не меньшей важности. Его отношения с сыном отличались особенной близостью и пониманием, такого раньше в семье Медичи не бывало.

Когда дедушка Козимо умер и бразды правления перешли в руки Пьеро Подагрика, Лоренцо было пятнадцать лет. Наверное, Пьеро чувствовал, что жить ему оставалось недолго, ибо Лоренцо не только готовили с младых ногтей к руководству городом, но и во многих случаях поручали публично выступать от имени отца. В таком утверждении не содержится никакого преувеличения, ведь как раз в этом возрасте Лоренцо заменял своего больного отца в качестве официального представителя Флорентийской республики. Первой такой миссией была поездка в Милан, на церемонию бракосочетания сына короля Неаполитанского Ферранте и дочери герцога Миланского Галеаццо. «Веди себя достойно и бдительно, — писал Пьеро своему сыну-подростку. — Будь мужчиной, а не мальчиком. Выказывай здравый смысл, трудолюбие, поступай по-мужски, так чтобы впредь ты мог выполнять более важные поручения». Доверие Пьеро оказалось оправданным, и вскоре его юный сын уже выполнял различные задания в Болонье, Ферраре и Венеции. Было ему тогда всего семнадцать лет, но, отправляясь в Рим на свидание с папой Павлом II с деликатной миссией заручиться для банка Медичи правом на монопольную торговлю квасцами, Лоренцо уже обладал некоторым дипломатическим опытом.

Тем не менее именно тогда Пьеро сделал свою самую большую, хотя, возможно, и неизбежную ошибку во взаимоотношениях с сыном. В Риме Лоренцо, помимо всего прочего, должен был поучиться у своего дяди, успешного управляющего римским отделением Джованни Торнабуони, основам банковского дела. Но обстоятельства сложились так, что курс продолжался всего несколько недель: у Лоренцо не было ни времени, ни желания брать такие уроки. Его индивидуальность, ум художника, взрывной характер совершенно не сочетались с педантизмом и, как правило, осторожностью, которых требует управление семейным банком. Впоследствии станет ясно, что это крупный недостаток, но сейчас он казался совершенной мелочью: в конце концов, всегда есть опытные и доверенные служащие, занимающиеся повседневными операциями всех отделений банка Медичи.

Уже в этом возрасте Лоренцо все свидетельствовало о том, что он не просто талант. По семейной традиции он получил превосходное гуманитарное образование в новом духе — ни один европейский государь не мог бы с ним в этом сравниться. Его первым учителем был опытный латинист Джентиле Бекки (впоследствии епископ Ареццо), научивший Лоренцо любить и понимать поэзию Овидия, а также риторику и гражданские доблести Цицерона. Затем он обучался древнегреческому у протеже Козимо Марсилио Фичино, чей безудержный энтузиазм привил Лоренцо подлинную любовь к идеалистической философии Платона. Фичино нравилось обучать Лоренцо, в котором ему так импонировала его «поистине радостная природа». Уже в раннем отрочестве Лоренцо был допущен к встречам, получившим наименование Платоновской Академии, инициатором которой был Козимо. Здесь он стал свидетелем — а вскоре и участником — споров, происходивших на высочайшем интеллектуальном уровне. Он внимал рассуждениям Браччолини и других членов гуманистического кружка Козимо, касавшимся древнегреческой философии, глубины которой должны были вот-вот открыться современникам, латинской риторики, новейших научных и художественных идей. Выпало ему слушать и деятелей наподобие Иоанна Аргиропулоса, ведущего византийского ученого, который после знакомства с Козимо на Вселенском соборе обосновался в Италии и вскоре выдвинулся на первые роли в деле возрождения греческой просвещенности. Все это казалось таким необычным, таким новым — пусть даже многое из услышанного было известно уже тысячу лет назад, а потом просто погрузилось в глубокую дрему. Лоренцо был в большой степени продуктом флорентийской интеллектуальной традиции, на развитие которой, в свою очередь, оказал столь существенное воздействие.

Но университеты Лоренцо не ограничивались гуманитарным знанием. Ему нравилась охота — конная и соколиная, а также веселая мальчишеская игра в мяч «без правил» — отдаленный прообраз современного футбола. Он был физически развит, умен, энергичен — прирожденный лидер. Во время конных прогулок Лоренцо нравилось быть запевалой в хоровом исполнении различных сальных куплетов, которые он нередко с большим остроумием подгонял под мотивы текущего дня. Все эти таланты Лоренцо — не просто объяснимая гипербола, к какой часто прибегают, говоря о молодости великого человека. В том самом возрасте, когда отец начал доверять ему различные дипломатические миссии, Лоренцо уже сочинял свои первые стихотворения. В отличие от правильной латыни, которую предпочитало большинство, Лоренцо писал на тосканском диалекте. К семнадцати годам он достиг такого владения языками, что мог уверенно утверждать: «На тосканском можно описывать предметы и выражать чувства не хуже, чем на латыни». Тосканский — тот же флорентийский диалект, возможности которого впервые продемонстрировал Данте, зерно, начинавшее прорастать общеитальянским языком; иные из стихотворений, написанных Лоренцо де Медичи в зрелом возрасте, отличаются уровнем, который позволяет включить их в канон ранней итальянской поэзии.