И. Василевский - Романовы

Годы бироновщины были отмечены тяжелым деспотизмом немцев, и переворот Елизаветы Петровны совершен под флагом освобождения от засилья иноземцев.

Новые герои желали уничтожить страх. Делалось это до такой степени откровенно, что одновременно с допросами, судом и следствием над всеми, кто принадлежал к немецкой партии, победители делят между собой даже наряды, платье и чулки немецких придворных. Особенно богатые запасы такого рода найдены у обер-гофмаршала графа Левенвольда. Вот это подсудимый! Такого и судить приятно!

Убрать немцев оказалось сравнительно легко, но найти им заместителей из русских было несравненно тяжелее. Немецкий посланник Марденфельд в своем донесении Фридриху сообщает: «Белье и платье графа Левенвольда разделено между новыми камергерами императрицы. У них ничего не было. Двое из них были раньше лакеями, третий служил в конюхах».

Следствие и суд над представителями немецкой партии дали, конечно, именно те результаты, какие требовались. Список приговоренных бесконечен. Остерман приговорен к колесованию. Миних — к четвертованию. Елизавета может спать спокойно. Дело в том, что одновременно с заточением в казематы очередных жертв переворота в срочном порядке возвращаются из тюрем и ссылки жертвы переворотов прежних. Возвращен, например, бывший любовник императрицы Елизаветы Петровны сержант Шубин. В свое время именно за свои отношения с царевной он перенес все ужасы пытки и был сослан в Сибирь.

Теперь его вернули, но Елизавета, увы, не желает его больше видеть. Поздно. Красота Шубина сильно пострадала во время его пребывания на Камчатке. Кроме того, теперь сердце Елизаветы занято Разумовским.

Возвращены были все Долгорукие, многие из которых успели оставить свои языки в руках у палача.

Именно они, эти освобожденные жертвы прежних переворотов, проявляют наибольшую жестокость по отношению к своим заместителям — жертвам переворота нового. Больше всего свирепствует, например, вернувшийся из ссылки и оказавшийся судьей в комиссии Трубецкого Василий Долгорукий.

Елизавета активной роли на себя не берет. Она только следит за допросами. Мы еще увидим, какую странную и сложную фигуру представляет собой Елизавета Петровна, как причудливо соединяется в этой дочери Петра утонченно-грубая развращенность и пылкая религиозность, крайняя жестокость и слезливая сентиментальность.

Следственная комиссия, разбирающая дела свергнутых представителей немецкой партии, помнит, что здесь же, за занавеской, присутствует Елизавета, и усердствует вовсю.

Но когда 18 января 1742 года на Васильевском острове воздвигнут эшафот, когда его начинает окружать толпа любопытных, Елизавета Петровна, по воле которой вынесены все эти приговоры — четвертование для Миниха, колесование для Остермана и так далее — срочно уезжает в одну из своих загородных обителей, на дачу. Она не может выносить жестокостей…

В будущем, затевая многочисленные и кровопролитные войны, Елизавета Петровна будет требовать, чтобы ей ни в коем случае не сообщали о количестве раненых и убитых. Она требует, чтобы были приняты все меры, чтобы она никогда не видела ни одного раненого. Ей всего 32 года. Эта очаровательная «птичка» уверяет, что она любит темы исключительно поэтические, разговоры только возвышенные.

Старого Остермана, больного подагрой, вносят на эшафот в кресле. Огромная толпа во все глаза глазеет на этого тонкого дипломата, недавно еще могущественного и властного. Остерман спокоен, он внимательно слушает приговор, присуждающий его к колесованию. Этого старого, видавшего виды человека удивить трудно. Он слишком долго жил в России, чтобы чему-либо удивляться. Колесование так колесование.

Уже закончены приготовления к зверскому обряду, уже сделано все, что полагается, чтобы на глазах у любопытных зрителей приступить к раздавливанию живого человека тяжелым колесом, — как вдруг новое поколение: ее императорское величество в неизреченной милости своей повелеть изволила заменить колесование обезглавливанием.

Остерман и против этого не спорит. Он все так же спокоен и невозмутим. В своем коротеньком паричке и маленькой шапочке из черного бархата, которую так хорошо знают и помнят дипломаты всей Европы, он корректно ждет, когда приготовят плаху. Палач уже вынул из особого чехла топор, уже сняли с Остермана паричок, расстегнули ему рубашку и положили голову на плаху, как вдруг новый эффект. Ее императорское величество повелела отменить и обезглавливание. Она соизволила заменить смертную казнь ссылкой.

Остерман спокойно оправляет рубашку, запахивает старенькую лисью шубу, вежливо просит палача вернуть ему паричок и с тем же неизменным достоинством отходит в сторону, уступая свое место возле плахи старому генералу Миниху.

Толпа недовольно гудит, с сожалением провожает глазами Остермана, но ожидание предстоящей церемонии четвертования Миниха скоро утешает недовольных. Это, правда, не колесование, но все же и это любопытно. Сначала будут рубить правую руку, потом левую ногу, затем правую ногу и левую руку, а потом уже голову. Так объясняют в толпе опытные люди, и все успокаиваются. Вот сколько удовольствия от одного только Миниха предстоит зрителям, а ведь на эшафоте целая толпа приговоренных, так стоит ли об одном Остермане переживать?

Но зрители оказались разочарованы. Суеверная Елизавета, оказывается, дала обет не проливать крови. Зрители обижены и возмущены. Буйно гудит, надвигается взбешенная, возмущенная, лишенная зрелища толпа — «сами расправимся, своим судом кончим!»

Но гвардейские офицеры, находящиеся во главе отрядов стражи, во всеоружии. Инструкции получены, диспозиция составлена. Свистят кнуты и нагайки, и вот уже приведена в повиновение толпа зрителей. Приговоренных, которым смертная казнь заменена вечной ссылкой, отводят в каземат Петропавловской крепости.

Старый Остерман поедет в Березов, куда так недавно он сам сослал Меньшикова. Ко всеобщему удивлению, в это сплошь вороватое время вдруг выясняется, что за многолетние годы своего пребывания у власти Остерман ничего не скопил и покинул свой пост бедняком! Сенсация небывалая! Сановник — и вдруг не ворует! Вы только подумайте!

Миних отправляется в Пелым, где по его чертежам устроена тюрьма для Бирона и для Долгоруких. Теперь в ней придется жить самому Миниху. Это, конечно, очень неприятно, но старый генерал держится молодцом. Его товарищи по несчастью жалуются, ноют и причитают. Все они в тюрьме чахнут и тают. Но Миних, который и на эшафот, не зная еще о предстоящем помиловании, всходил бодро, свежевыбритым, в лучшем мундире, с веселой улыбкой раскланиваясь сo знакомыми, Миних не сдается. Он отправляется в ссылку с улыбкой и живет там долгие годы, веселый, довольный, как и влюбленная в него старушка-жена. Он полностью сохраняет бодрость и уравновешенность.