Густав Гилберт - Нюрнбергский дневник

Загибая пальцы, Штрейхер принялся перечислять достоинства евреев:

— Каждый, кто способен сражаться, противостоять врагу, защищать себя, оставаться верным своим убеждениям — вызывает мое глубокое уважение ! Да что я — сам Гитлер, будь он жив, вынужден был бы признать, что евреи — раса мужественных! И теперь я готов к ним присоединиться и помочь им в их борьбе! Нет, нет, я не шучу!

Йодль и Розенберг, слушая эту не совсем обычную тираду Штрейхера, весело глядели на него.

— Это точно, поверьте — я не шучу! И, знаете, почему? Да потому что этот демократический мир обессилел, он уже неспособен на дальнейшее существование! Я целых 25 лет предостерегал мир от них, а теперь вижу, что евреи преисполнены решимости и мужества. Они еще покорит мир, запомните мои слова! И я был бы рад помочь им одержать эту победу за то, что они сильны и несгибаемы. А уж я знаю евреев! И мужества мне тоже не занимать! И несгибаемости! И если евреи готовы принять меня в свои ряды, я буду сражаться на их стороне — если я действительно верю во что-то, я способен и постоять за это!

Йодль и Розенберг уже хохотали буквально до слез.

— Я так долго изучал их, что мне уже не составит труда адаптироваться среди них — во всяком случае, в Палестине я мог бы возглавить группировку. Я серьезно говорю. Если понадобится, могу и написать им об этом. Выступить с предложением! Так, мол, и так, позвольте мне произнести речь в Нью-Йорке, в Медисон-сквер-гарден!

Я, правда, позволил все же спросить у него, каким образом евреям завоевывать мир, если нацисты уничтожили большую часть евреев в Европе. Розенберг и Йодль, услышав это, усмехнулись. А Фрик, Кальтенбруннер и Риббентроп, внимательно слушавшие наш разговор, внезапно отвернулись.

— Ну, я не думаю, что большую часть, как они утверждают, — ответил Штрейхер. — Не думаю, что речь может идти о шести миллионах, в крайнем случае, о четырех. А по моим подсчетам, в мире их целых 16 миллионов — естественно, это не считая полукровок! Но они ведь на всех ключевых постах в мире и настроены этим миром управлять. А так как я хорошо понимаю их намерения, я мог бы очень им пособить. Разумеется, для этого необходимо, чтобы после объявления приговора мне выдали отпускное.

Послеобеденное заседание.

С заключительной речью выступил представитель обвинения Великобритании сэр Хартли Шоукросс:

Нe подлежит сомнению, что эти подсудимые принимали участие и несут моральную ответственность за преступления, столь ужасающие, что при самой мысли о них воображение отказывается их постичь…

…большие города — от Ковентри до Сталинграда, — стертые в прах; опустошенные деревни и неизбежные последствия такой войны — голод и болезни, гуляющие по всему миру, миллионы бездомных, искалеченных, обездоленных. И в могилах своих вопиют не о мщении, а о том, чтобы это больше никогда не повторилось, десять миллионов тех, кто мог бы сейчас жить в мире и спокойствии, десять миллионов солдат, моряков, летчиков и мирных людей, павших в боях, которых не должно было быть…

Уничтожено две трети еврейского населения Европы, более шести миллионов, по данным самих убийц…

Доказательства, говорящие о том, что эти территории являлись местом, где в масштабах, непревзойденных в истории, господствовали убийство, рабство, террор и грабеж в нарушение всех элементарных правил оккупации воюющей стороной. Эти доказательства не были ничем серьезно опровергнуты. Эти преступления не являлись ни в коей мере случайными или совершенными в результате садизма какого-нибудь Коха в одном месте или жестокости какого-нибудь Франка в другом. Они были неотъемлемой частью преднамеренного и систематического плана, в котором мероприятия в отношении рабского труда были лишь побудительным симптомом. Чтобы создать «тысячелетнюю империю», они приступили к истреблению или ослаблению расовых и национальных групп в Европе или таких прослоек, как интеллигенция, от которых в главной мере зависит существование этих групп…

Эта ужасная попытка прекратить существование свободных и древних наций проистекает из всей нацистской доктрины о тотальной войне, которая отказывается от понятия, что войны являются лишь войнами государств и армий, как это предусматривает международное право. Нацистская тотальная война явилась также войной против гражданского населения, против народа в целом. Гитлер заявил Кейтелю в конце польской кампании: «Жестокость и суровость должны лежать в основе этой расовой борьбы для того, чтобы освободить нас от дальнейшей борьбы с Польшей». Эта цель биологического истребления расы (геноцида) была сформулирована Гитлером в его разговоре с Германом Раушнингом в следующих выражениях: «После войны французы жаловались, что немцев на 20 миллионов больше, чем нужно. Мы соглашаемся с этим заявлением. Мы приветствуем регулирование численности населения. Но нашим друзьям придется нас извинить, если мы каким-либо другим образом разрешим вопрос об этих двадцати миллионах. После всех этих веков хныканья о защите бедных и угнетенных пришло время для нас решиться защищать сильных против слабых. Одна из основных задач германского государственного управления заключается в том, чтобы навсегда предотвратить всеми возможными средствами развитие славянских рас. Естественные инстинкты всех живых существ подсказывают нам не только необходимость побеждать своих врагов, но и уничтожать их. В прежние времена победитель получал прерогативу на уничтожение целых племен, целых народов. Осуществляя это постепенно и без кровопролития, мы демонстрируем нашу гуманность.

Сэр Хартли представил обзор сосредоточения нацистами власти в своих руках, агрессии против других государств, военные преступления, преступления против человечности, заклеймив обвиняемых, как «подлых убийц».

В конце судебного заседания Геринг сказал Риббентропу:

— Дожили, нечего сказать — будто мы и не представили свою защиту!

— Да, это пустая трата времени, — согласился с ним Риббентроп.

Кейтель, не глядя ни на кого, с остекленевшим взором проследовал к лифту, спеша спуститься вниз первым и вообще уйти с глаз долой.

Камера Риббентропа. Беспорядок в камере был еще ужаснее, чем обычно. На койку была брошена груда белья, стол завален листками бумаги, на которых бывший глава внешнеполитического ведомства рейха суетливо набрасывал свои мысли, в углу кучей были свалены книги, белье и бумаги, неопрятность самого обитателя камеры поражала.

— Так вы слышали сэра Хартли Шоукросса? — после продолжительной паузы спросил меня Риббентроп и удрученно поцокал языком. Мне показалось, что ему приходится делать над собой усилие, чтобы говорить. — Джексон по сравнению с ним сегодня утром был сама любезность. Сказать о нас такое! Это уже просто неблагородно! Вы считаете это допустимым? Я тут кое-что записал на память!