Густав Гилберт - Нюрнбергский дневник

И тут извлек из кармана апельсин, который решил придержать после обеда, и в приливе чувств попросил меня передать его Нейрату. Фриче попросил меня отдать его апельсин Шираху. Шахт решил вкусить свой десерт сам.

Затем после объявления приговора по одному стали прибывать и другие обвиняемые. На мне лежала обязанность доставить каждого в его камеру. Я спрашивал каждого из них, каков его приговор.

Первым вниз спустился Геринг. С остекленевшим от ужаса взором он размашистой походкой направился в свою камеру.

— Смерть! — проговорил он, мешком падая на койку. Потом схватил какую-то книгу. Хотя он отчаянно пытался сохранить обычную бесшабашность, я заметил, как сильно тряслись у него руки. Глаза его повлажнели, он тяжело дышал, будто стараясь справиться с начинавшимся душевным коллапсом. Неуверенным голосом он попросил меня оставить его на какое-то время одного.

Гесс, будто на ходулях, прошествовал в свою камеру, на ходу бросив мне, что, мол, не слушал, что там эти наговорили, посему понятия не имеет, каков его приговор. Да ему и наплевать на это, уверил он меня. И нервно усмехнулся. Но когда охранник надевал на него наручники, он все же спросил, к чему эти процедуры и отчего наручников удостаивают только его, а не Геринга. Я ответил, что, скорее всего, его перепутали с первым заключенным. Гесс, снова усмехнувшись, с таинственным видом сообщил мне, что, мол, понимает , почему. (Охранник сообщил мне, что Гесс приговорен к пожизненному заключению.)

Объятый ужасом Риббентроп ввалился в свою камеру и, пошатываясь, будто пьяный, сразу же принялся мерить ее шагами, беспрерывно шепча:

— Смерть! Смерть! Теперь мне уже не завершить эти дорогие мне мемуары! Что значит ненависть!

Потом, плюхнувшись на койку, невидящим взором уставился в пространство — он был полностью сломан…

Кейтель уже был в камере и, едва я вошел, демонстративно повернулся ко мне спиной. Но тут же вдруг снова четко, по-военному сделав поворот кругом, не разжимая кулаков, отдал мне честь. В его глазах стоял неприкрытый ужас.

— Смертная казнь через повешение — хрипло и пристыженно объявил он мне. — Я-то думал, что, по крайней мере, от этого буду избавлен! Нет, я не упрекаю вас за то, что вы даже не хотите подойти поближе. Понимаю, что вам неприятно общаться с приговоренным к смертной казни через повешение. Но я тот же, что и был. Так что все же заходите ко мне в эти оставшиеся дни.

Сцепленные руки Кальтенбруннера свидетельствовали о переживаемом им страхе, хотя лицо его оставалось, как всегда, непроницаемым.

— Смерть! — лишь прошептал он, не в силах больше говорить.

Франк вежливо улыбнулся мне и старательно отводил взгляд.

— Смертная казнь через повешение! — тихо произнес он, сопроводив сказанное преданным кивком. — Я ее заслужил и ожидал, я вам всегда говорил. И рад, что мне предоставили эти два месяца, чтобы подготовить свою защиту и все как следует обдумать.

Розенберг, натаскивая на себя тюремную робу, злобно прошипел:

— Виселица! Виселица! Они ведь к этому стремились, разве нет?

Штрейхер глумливо посмеивался:

— Разумеется, смертная казнь! Чего еще можно было ожидать! Да и они с самого начала это знали.

Функ тупо созерцал, как охранник снимает с него наручники. Оказавшись в камере, он, обойдя крохотное пространство, стал бормотать, будто не в состоянии до конца осознать случившееся:

— Пожизненное заключение! А что это такое? Не продержат же они меня в тюрьме до самой моей смерти или все же продержат? Они явно не это имели в виду, или…

Затем Функ пробормотал, что не удивлен тем, что оправдали Фриче, но вот что Шахта и Папена — это просто поразительно!

Дёниц не знал, что и думать по поводу своего приговора:

— Десять лет! Я ведь честно действовал на своих подлодках! Ваш же адмирал Нимиц сказал об этом. И вы это слышали.

Дёниц выразил уверенность, что его коллега адмирал Нимиц поймет его.

Уже у дверей камер Редер, изо всех сил стараясь выглядеть беззаботно, каким-то неестественно высоким голосом осведомился у охранника, дадут ли ему возможность после обеда выйти на прогулку. После этого заковылял в свою камеру, но когда я подошел к дверям, адмирал жестом дал мне понять, что в данный момент не расположен к беседе. Не заходя в камеру через дверное окошечко я спросил его, каков его приговор.

— Не знаю, не помню, — ответил он, жестом велев мне уйти. (Как мне доложил охранник, Редера приговорили к пожизненному заключению.)

Шагая к своей камере, Ширах выглядел серьезным, чувствовалось, что он напряжен до предела.

— Двадцатка, — объявил он мне, когда охранник снимал с него «браслеты». Я ответил, что его жена будет довольна, что ее супруга не приговорили к смерти, чего она так страшилась.

— Нет уж, лучше скорая смерть, чем медленная. — Ширах поинтересовался у меня, каковы приговоры остальных, и они его не удивили — примерно так он и предполагал.

Заукель обливался потом и трясся как осиновый лист, когда я вошел в его камеру.

— Меня приговорили к смертной казни! — выдавил он. — Я считаю, что такой приговор слишком суров. Я никогда и ни в чем не проявлял жестокости. Я старался ради рабочих. Но я — мужчина! И снесу это!

Сказав это, он заплакал.

Йодль, стараясь не встретиться со мной взглядом, четко, по-строевому проследовал в камеру Когда с него были сняты наручники и я стоял перед ним, он, помедлив несколько мгновений, будто преодолевая немоту, произнес:

— Смертная казнь через повешение ! Такое я уж никак не заслужил! Смертный приговор — пусть, ладно. Но такое…

Впервые я увидел, как у Йодля подрагивают губы. Слова давались ему с трудом.

— Я этого не заслужил!

Зейсс-Инкварт улыбался. Как он ни старался произвести на меня впечатление, голос выдавал его.

— Смертная казнь через повешение! — И снова улыбнулся, пожав плечами. — Ну, если принимать во внимание все в целом, ничего иного я ожидать не мог. Все верно.

Затем он спросил меня, будет ли он получать табак, и тут же, будто устыдившись, что в такой момент обратился к прозе жизни, осекся на полуфразе.

Шпеер нервически рассмеялся.

— Двадцать лет! Ну, должен сказать, это справедливо. Вы бы не дали мне меньше, если учесть все факты. Мне грех жаловаться. Я сам говорил, что приговоры должны быть строгими, и я признал свою долю ответственности. Было бы просто смешно сетовать на такое наказание. Но я от души рад, что Фриче оправдали.

Нейрат лепетал:

— Пятнадцать лет! — Говорить он не мог, но очень обрадовался присланному Папеном гостинцу.

Фрик, пожав плечами, безучастно констатировал:

— Повесят. Ничего иного я не ожидал.

Он спросил меня, как дела у остальных, и я сообщил ему, что одиннадцать человек приговорены к смертной казни. [21] Трибунал вынес смертный приговор 12 обвиняемым — Мартин Борман был приговорен к смертной казни заочно.