Аполлон Коринфский - Народная Русь

В смоленском, записанном в Краснинском уезде сказании — наиболее полном из сохранившихся — действие происходит «в преславном пре-граде пре-в-ов-Ремие» («во Риме», «во Рыме» — по другим разносказам). «При том было царь-Ановрии» («При царе было Онорие»), — продолжают затерявшиеся-затонувшие в волнах моря народного сказатели-песнотворцы: «Як жиу себе славен Алхумиен («великий Ефимьян») князь со своею со млодою княгинею Катериною («супруга его Аглаида»), со своею со млодою обрушною. С отроду у них чадов не бывало»… Бездетность, считавшаяся позором у избранного народа Божия, слыла несчастием почти у все других. И вот Алхумиен (Ефимьян) князь, видя в этом несчастии кару Божию, обращается к Творцу-Промыслителю с мольбою. Он, — по словам сказаний, — «до Божьих церквей доступает и молебны пред Богом закупляет, поставныя свечи становляет, земные уклоны откладает, ён и молится Богу со трудами, сы горючими сы слезами»… Далее приводятся и самые слова этой молитвы:

Слезное моление князя дошло до Престола Всевышнего Князя князей земных: «Услышау Господь Бог его моленье и ссылает Господь святыу ангелы: — солетите со неба, святые ангелы, кы тому ко граду кы Авремию!» Небесные посланцы возвещают богомольному князю волю Пославшего: «Славен велик Алхумиен князь! Полно тебе Богу молиться, пора в свой дом подъявиться, в свои новы белы палаты. Сыми со с княгини остреченье!» Затем, идет своим чередом повествование: «С того слова («Со стреченья») княгиня забременела, забременела княгиня святым духом, в скором времени забременела, легкия поноши споносила, споносила поноши сорок недель, в скором времени спородила, спородила княгиня себе сына»… Радость сменила собою долголетнее горе богобоязненной княжеской четы. «Славен великий Алхумиен князь, ён тому чаду возрадовауся», — продолжает сказание, — «священников в дом свой призывает и младенцу имя нарицает… («Пошел велик Алхумиен князь князей боярий зазывати, дьяков-попов ён собирати, ваянгельскую книгу подымати, младенцу имя нарицати» — по другому разносказу)… Нарек ему имячко святое — Лексеюшко Божий человечек»… Детские годы святого подвижника были отмечены перстом Бржиим: «Лексеюшко, Божий человечек, не по годах рос, а по часах, не по часах рос, а по минутах», — вносит повествователь-народ нечто сказочное в свою повесть, придавая богатырские черты излюбленному святому. «Что семнадцать лет нарождауся, Лексеюшка семь лет зровновауся, отдает его батюшка в школу, государыня матушка в науку, великой грамоте научаться, разных языков заниматься, всяких Господних молитвов»… И — здесь, на школьной скамье, совершается над отроком чудо-чудное: «Никто Лексеюшки не научает, сам Лексеюшка больше знает, он и старыя книги прочитает, и пером-рукой-чернилом чисто пишет»… Поняли («дознались») родители св. Алексея, что умудрил сам Небесный Учитель их богоданное, прошеное-моленое детище. И вот — «его сударь-батюшка, государыня его родная матушка выручають, вынимають Лексеюшку сы школы, хочуть Лексеюшку обручити. Не хочеть Лексеюшка сильно жениться, горючими слезами отливаеть»… Плач-мольба его невольно вызывают перед мысленным взором слушателей сказания обстановку русских песен-былин. «Сударь же мой, родной батюшка, государыня моя, родная матушка! Не невольте меня сильно жениться, пустите вечно Богу молиться, при младости лет потрудиться, со великими со трудами, со горючими со слезами!..» Но княжеская чета, дождавшаяся утешения всей своей жизни — чада милого, не склоняется на сыновние мольбы: хочется ей видать и внуков. Сказано — сделано. «Брали княгиню из Ирусалима («избрали по всему Рыму» — по иному разносказу), повели Лексеюшку в Божью церковь, поставили их на притворе, по правую руку на крылечке, на том шелковом полотенце, перед чудными (чудотворными) образами, перед царскими воротами, перед золотыми крестами, под теми венцами золотыми. Золотыя колечки поменяли, един они крест целовали, единому Богу присягали повек дружка дружку возлюбляти, повек друг дружку не кидати»… От венца — по русскому обычаю, примененному здесь — и за свадебный браный стол, на веселый, на почестей пир: «повели Лексеюшку у отчевский дом, у своем белой новой каменной палаты. Посадили Лексеюшку за тесов стол, за тые столы, за скатерти шелковыя, за тыя за блюда зо-лотыя, за тыя за напитки за розные. Лексеюшка напитков не спивает, горючими слезами отливает, едину думушку думает». Какая неотступная думушка не дает княжьему сыну ни пить, ни есть, ни на белый свет ясными очами глядеть, смоленское сказание не договаривает, непосредственно вслед за этим переходя к дальнейшим событиям. В других же разносказах все это объяснено. «Очень Алексей скучен-грустен», — сказывается в них: «Как возговорит батюшка Ефимьян-князь: — Ой же ты, чадо мое возлюбленное! Что же ты невесело поступаешь? Аль тебе княгиня не побычью? Аль твоя обрученна не по нраву?» Отцу Алексей, Божий человек, ответил: — «Великий ты князь Офимьянин! Княгиня ты матушка, родная! На что же вы принуждали меня жениться? Княгиня моя мне побычью, обрученна моя мне по нраву. На что принуждали мя жениться, не пустили Богу помолиться, со младости лет Богу потрудиться?» «Повели, — гласит далее прежнее сказание, Лексеюшку до ложницы, до тые ложницы тесовыя, до тыя перины пуховыя, на тое крутое узголовье, под тое одеяло шелковое, Лексеюшка, Божий человечек, в скором време спать ложиуся. Во втором часу было ночи, уставал Лексеюшка со ложницы и молодую княгиню пробуждает: — Княгиня, лежишь? Спишь ли, не спишь, очнися, от большого сна воспроснися! Не будем мы с тобой спать ложиться, пусти же меня Богу помолиться, при младости лет потрудиться!» За этими словами княжича следует такая беседа новобрачных. «Жених мой, жених обрученный, Лексеюшка, Божий человечек!» — обращается молодая княгинюшка: «Что ты рано на подвиги поступаешь, с ким мене младу покидаешь, кому на дозор оставляешь?» В ответ на это причитание слезное держит св. Алексей такую речь: «Княгиня молодая обрушная! Ня бойся никого больше Бога, а надейся на Бога на святого! Покидаю я тебя с отцом с матерью, на тебе от меня шелков пояс, со правой руки золот перстень! Когда шелков пояс разоткется, а с руки золот перстень разойдется, тогда мы с тобою переставимся, в одным гробнице спокладемся, одною пеленою пеленимся, одною доскою накрыимся, одним проводом проводимся!» После этих прощальных слов снял с себя княжий сын «цветное платьице», надел платье «старецкое», вышел из «белой полаты новой каменной», держит путь к синему морю, «к синему морю — к лукоморью».