Аполлон Коринфский - Народная Русь

Дальнейший пересказ событий гораздо полнее ведется во владимирском списке сказания; очевидно, у смоленских сказателей память значительно ослабела к концу повести, представляющейся в их передаче с этих пор несравненно более темной по смыслу и несколько запутанной по изложению. «Восходили (царь с патриархом и «со всем с просвещенным собором») в дом к князю Ефимьяну; нашли они забыдящую келью». Представившаяся взорам картина не обманула ожидания вошедших: «труждающий в келье преставился, в руцех он держит рукописание. Царь ко мощам доступался, святым мощам царь поклонился». Поклонившись, обратился он к усопшему подвижнику с возгласом: «Свет, вы, святыя отцы-мощи! Отдайте свое рукописание, явите мне свое похождение, а я семь царь всему миру!» Но, несмотря на это, не разжалась охладевшая-закостеневшая рука почившего человека Божия, «царю рукописьмо не далося». Тогда приступил к святому угоднику патриарх. Преклонил святитель колена пред почившим нищим-убогим, молит отдать ему рукопись: «Вы, свет, святыя мощи, святыя мощи проявленныя! Отверзайте святую нам ручку, распростай свое рукописание! Яви чудеса всему миру! Как бы нам вас, светов, знати, по имени бы вас изрекати!» На этот раз — «далось рукописьмо». Благоговейно принял патриарх бумагу из руки почившего подвижника, — приняв, читать стал. Оказалось, к необычайному изумлению всех предстоявших, а к наибольшему — отца-князя, что призревавшийся в келье нищий-убогий был не кто иной, как богоданный сын княжеский. «Порождение он князя Ефимьяна (Алхумиена — по смоленскому разносказу), имя ему Алексеем, и матерь его Аглаида. Повелел им его Господь спознати, возлюбленного своего чаду, Алексея Божьяго, свет, человека: сподобил его им Господь в дом видети»… Подошел к подвижнику Ефимьян-князь, «святое лицо его воскрывает, просияла красота его (Алексея, человека Божия) яко от ангела». Умилился князь; умилившись — возглашает: «Увы мне, сладчайший мой чадо, Алексей Божий, свет, человече! Какое ты терпел терпение! От раб своих ты укорение! До веку мне дал скорбей мучение! Горе мне оскорбленному! Плачу я, вижу смерть твою! Чего ты мне тогда не явился? Зачем ты пришел в град — не сказался? Построил я бы келью не такую, еще бы не в этаком месте: в своем в княжеском подворье, возле бы своей каменной палаты и возле бы коморы жены твоей! Поил бы, кормил бы я тебя бы своим кусом! Не дал бы рабам тебя на поруганье!» Когда причитал такими словами князь-отец пред почившим сыном, проведала обо всем случившемся мать-княгиня, — пришла она, стала просить-молить, чтобы пропустили ее в келью: «Дайте мне место, человецы! Дайте, православные христолюбцы, видети сладчайшаго своего чаду!» Протолкнулась сквозь толпу умиленного народа княгиня, дошла до тела почившего, дошедши — возопила громким голосом: «Увы мне, сладчайший мой чадо, Алексею, Божий, свет, человече! Не люба пустынная твоя келья! Что же мне тогда ты не явился? Зачем пришел в град — не сказался? Чаще бы я в келью прихождала, сама бы я келью топила, призирала! Поила бы, кормила тебя своим кусом!» Только что успела промолвить это княгиня-мать, как вбегает в келью «обручная княгиня» — жена Алексея, человека Божия, бежит — сама плачет: «Свет ты мой, жених обрученный, святой ты мой князь возлюбленный, Алексею, Божий человече! Для чего ты жив был — не сказался? Потай бы я в келью прихождала, мы вместе бы с тобой Богу молились, промежду нас был бы Святой Дух!» В это время царь с патриархом подняли святые мощи, положили в гробницу, «понесли их погребати». В смоленском разносказе приводится опущенная во всех других подробность. «Не успела княгиня (жена св. Алексея) проглаголить», — говорится там, — «ее шоуков пояс разоткауся, сы правой руки перстень разышоуся: тогда в гробнице спо-ложились, одной пеленой пеленились, одной доской накрывались, одним проводом провожались»… Таким образом, исполнилось предсказание человека Божия, высказанное им при потайном прощании с новобрачною. Далее — опять все в сказании идет своим чередом, не расходясь по разносказам ни одной подробностью.

Погребение смиренного подвижника длилось трое суток. «Несли их (мощи) три дня и три ночи; нельзя их приносити в Божью церковь: много народу собиралось; провожали его князья и бояре, многие православные христиане со ярыми со свечами»… Стечение народа было так велико, что, как ни пытался князь-отец пройти к сыновнему гробу, не мог. Чтобы раздвинуть толпу и очистить себе дорогу, велел Ефимьян-Алхумиен своим рабам-слугам сыпать пригорошнями злато серебро во все стороны. Но и это не помогло: никто не бросался за златом-серебром, все теснились к телу человека Божия: «бегут к Алексею на прощание»… И вот явил — «дивный во святых Своих» — Господь, для прославления угодника, чудо великое: «слепым давал Бог прозрение, глухим давал Бог прослышанье, безумным давал Бог разум, болящим, скорбящим — исцеление, всему миру было поможение».

Сказание о полюбившемся народной Руси, приросшем к ее сердцу святом угоднике кончается словами:

В этом заключении высказалось глубокое умиление стихийной души народа-пахаря перед родственным ему по духу великим подвигом смирения, возложенным на рамена кротким человеком Божиим.

Со днем Благовещения Пресвятой Богородице, празднуемым 25-го-марта, связано у русского народа немало любопытных для исследователя народной жизни поверий и обычаев, уходящих своими цепкими корнями в седую глубь былых веков. Многие из этих суеверных памяток старины возникли еще в языческие времена и перенесены на христианский праздник совершенно случайно, в силу преемственности. Так, например, некоторые отличительные черты древнеязыческих Живы, Лады, Фреи, Девы-Зори, Гольды и других тождественных с ними по существу богинь слились с христианскими понятиями о Богоматери, Покровительнице труждающихся и обремененных, привившимися к восприимчивой народной душе. Сообразно с этим, Пресвятая Дева Мария является в представлении народного песнотворчества то дарущею земле свет белого дня и красную весну — со всеми чудодейными красотами последней, то повелительницею весенних громов — с животворящей силою их, то подательницею урожаев, засевающею поля дождем и семенами всяких злаков — плодоносящего и целебного былия. Она, по словам народных сказаний, выводит — как древняя Дева-Зоря — на небо поутру ясное солнышко, изгоняя с пределов земных темь ночную. Она же дает силу-мочь волшебную и весне. Языческое сказание — о «Плакун-траве», славящейся, в устах деревенских ведунов, целебной силой, с течением времени всецело приросло к народному представлению о пресветлом облике Богоматери. В некоторых местностях это редкое «травяное былие» так и зовется «Богородициными слезками». Премудрый царь «Голубиной Книги» в таких, между прочим, знаменательных словах говорит об этой принимаемой то за одно, то за другое растение — траве: