Михаил Смолин - Тайны русской империи

«Противопоставить эти драгоценные и живительные истины современному состоянию философии, проникнуться, по возможности, их смыслом, сообразить в отношении к ним все вопросы современной образованности, все логические истины, добытые наукой, все плоды тысячелетних опытов разума среди его разносторонних деятельностей; изо всех этих соображений вывести общие следствия, соответственные настоящим требованиям просвещения, — вот задача, решение которой могло бы изменить все направление просвещения в народе, где убеждения православной веры находятся в разногласии с заимствованной образованностью» — такой путь обрисовал И.В. Киреевский для русской философии.

Но в 1856 году И.В. Киреевский, приехавший в С.-Петербург к оканчивавшему лицей старшему сыну, заболел холерой и скончался.

Вот как писал в своем некрологе на смерть И.В. Киреевского Л.С. Хомяков: «Сердце, исполненное нежности и любви; ум, обогащенный всем просвещением современной нам эпохи; прозрачная чистота кроткой и беззлобной души; какая-то особенная мягкость чувства, дававшая особенную прелесть разговору; горячее стремление к истине, необычайная тонкость диалектики в споре, сопряженная с самой добросовестною уступчивостью, когда противник был прав, и с какой-то нежной пощадою, когда слабость противника была явною; тихая веселость, всегда готовая на безобидную шутку, врожденное отвращение от всего грубого и оскорбительного в жизни, в выражении мысли или в отношениях к другим людям; верность и преданность в дружбе, готовность всегда прощать врагам и мириться с ними искренно; глубокая ненависть к пороку и крайнее снисхождение в суде о порочных людях; наконец, безукоризненное благородство, не только не допускавшее ни пятна, ни подозрения на себя, но искренно страдавшее от всякого неблагородства, замеченного в других людях: таковы были редкие и неоцененные качества, по которым Иван Васильевич Киреевский был любезен всем, сколько-нибудь знавшим его, и бесконечно дорог своим друзьям».

Таинственен путь русских мыслителей, как таинственна и закрыта от людских празднолюбонытных взоров всякая глубокая душа человеческая. Очень сложно объяснить феномен возрастания духа людей сильных, волевых, глубоко верующих и не склонных к публичным рефлексиям своих настроений. Таким феноменом, безусловно, являлся и другой идеолог славянофильства — Л.С. Хомяков (1804—1860).

«Боец без устали и отдыха». Философ-славянофил Алексей Степанович Хомяков.Почти все современники, кроме крайних его недоброжелателей, вспоминают о А.С. Хомякове как об очень приятном, энергичном и веселом человеке. Для некоторых внешнее его поведение было трудно соединимо с представлением о серьезности и глубине духовной жизни. И они обманывались, называя Л.С. Хомякова человеком сугубо погруженным в бытовой мир деревенской барской жизни. По-видимому, Алексей Степанович допускал в свой внутренний мир очень не многих, или даже вообще никого, а приоткрывался он только случайно, да и то лишь внимательным и высокотактичным людям.

Существует рассказ Юрия Самарина об одном виденном им собственными глазами случае из жизни А. С. Хомякова, в котором Самарин невольно стал свидетелем проявления духовного мира знаменитого славянофила. Произошло это вскоре после смерти в январе 1852 года Екатерины Михайловны, жены Хомякова. «Жизнь его раздвоилась, — пишет Юрий Самарин, — днем он работал, читал, говорил, занимался своими делами, отдавался каждому, кому до него было дело. Но когда наступала ночь и вокруг него все улегалось и умолкало, начиналось для него другая пора… Раз я жил у него в Ивановском. К нему съехалось несколько человек гостей, так что все комнаты были заняты, и он перенес мою постель к себе. После ужина, после долгих разговоров, оживленных и его неистощимою веселостию, мы улеглись, погасили свечи, и я заснул. Далеко за полночь проснулся от какого-то говора в комнате. Утренняя заря едва-едва освещала ее. Не шевелясь и не подавая голоса, я начал всматриваться и вслушиваться. Он стоял на коленях перед походной своей иконой, руки сложены крестом на подушке стула, голова покоилась на руках. До слуха моего доходили сдержанные рыдания. Это продолжалось до утра. Разумеется, я притворился спящим. На другой день он вышел к нам веселый, бодрый, с обычным своим добродушным смехом. От человека, всюду его сопровождавшего, я слышал, что это повторялось почти каждую ночь».

«Мы не знаем, — писал о А.С. Хомякове с удивлением один из самых глубоких исследователей русской мысли, — как сложился его твердый духовный и умственный характер. Из того, что мы знаем о его молодых годах, сложение его мировоззрения мало объясняется. Создается впечатление, что Хомяков “родился”, а не “стал”» {64} 64 Флоровский Георгий, протоиерей. Пути русского богословия. Вильнюс, 1991. С. 271. .

Но это впечатление и у самого о. Георгия Флоровского вскоре заменяется убеждением, что цельность духа у А.С. Хомякова — это результат его закаленности, прошедшей, быть может, через многие испытания и искушения, о которых история русской мысли просто нс знает из-за отсутствия свидетельств.

В 1837 году умирает А.С. Пушкин, постепенно начинает ослабевать поэтический накал начала XIX столетия, приходит время философских размышлений. В преддверии знаменитых «сороковых годов» со статьи «О старом и новом» (1839), по сути, начинается печатная проповедь славянофильского учения. Встает во весь свой гигантский рост вопрос о самобытности России, о се дальнейшем онтологическом выборе пути развития.

А.С. Хомяков оптимистически утверждал этот новый путь в своем рассуждении «о старом и новом». «Мы будем продвигаться вперед смело и безошибочно, — писал он, — занимая случайные открытия Запада, но придавая им смысл более глубокий или открывая в них те человеческие начала, которые для Запада остались тайными, спрашивая у истории Церкви и законов ее — светил путеводительных для будущего нашего развития и воскрешая древние формы жизни русской, потому что они основаны на святости уз семейных и на неиспорченной индивидуальности нашего племени. Тогда, в просвещенных и стройных размерах, в оригинальной красоте общества, соединяющего патриархальность быта областного с глубоким смыслом государства, представляющего нравственное и христианское лицо, воскреснет древняя Русь, но уже сознающая себя, а не случайная, полная сил живых и органических, а не колеблющаяся вечно между бытием и смертью».

Сам А.С. Хомяков был удивительно разнообразным человеком. Его дочь, Мария Алексеевна, вспоминала о своем отце так: «А<���лексей> С<���тепанович> любил всякое состязание (соревнование) словесное, умственное или физическое; он любил и диалектику, споры и с друзьями, и с знакомыми, и с раскольниками на Святой (в Кремле), любил и охоту с борзыми, как природное состязание, любил скачки и верховую езду, игру на биллиарде, в шахматы и с деревенскими соседями в карты в длинные осенние вечера, и фехтование, и стрельбу в цель» (отдел письменных источников Государственного Исторического музея). Он был столь многосторонен, что С.Т. Аксаков говорил о нем, что «из Хомякова можно выкроить десять человек, и каждый будет лучше его».