Михаил Булавин - Боевой 19-й

— Пропасть не дадим, уж чего-нибудь да придумаем, — успокаивал Тычков, разглаживая бороду.

Анна Быкова резко махнула рукой и сокрушеннр сказала:

— Да уж надумали и незнамо чего. Любаха, правда, что Устин тебе хату отказал?

— Ох и люди же! — простонала Петрушева. — Я тебе, Нюрка, последнюю корову отказала бы, кабы мой мужик живой вернулся.

— Тихо, товарищи, — сказал Семен и гневно глянул в сторону жены. — Давай, Устин, рассказывай.

Устин поднялся и торжественно объявил:

— Мы, стало быть, Семен Быков, Зиновей Блинов и я, решили работать в супряге. Так что ли? — обратился ом к Семену и Зиновею.

— Так! — с твердостью ответил Семен.

— 'Гак! — повторил Зиновей.

— Нонче мы собрали вас, чтобы потолковать, кто к нам пристанет. Мы никого не неволим, но только так, как работали мы раньше, то есть врозь, нельзя.

Нельзя! — повторил он с силой и, поймав взгляд Федота Тычкова, продолжал, обращаясь к нему: — Ж илимы всю жизнь невозможно как бедно. Работали врозь, кто у помещиков, кто у кулака. Не было у нас ни земли, ни лошади. Теперь мы отвоевали 'землю. Так неужели мы будем, Федот Лукич, глядеть, как ребятишки Егора Рощина или Клима Петрушева станут на себе соху таскать? А что Груздев, Петрушев, Рощин нам приказывали, когда бились за эту землю? Воевали, выходит, вместе, а работать всяк себе? Кто с хлебом, а кто и так.

Федот Тычков не. выдержал, снял с головы треух и, приглаживая седые волосы, обиженно заявил:

— Ты-то что на меня, Устин, накинулся, ровно я недруг им, ей-право. Ну, негоже так.

— Я тебе, Федот Лукич, не в обиду. Я только спрашиваю: так, мол, или не так? Я вот и к Арине, и к Пе-трушевой, и к Акиму с таким вопросом, ко всем, кто здесь есть. Мы никого силком не тащим, а только спрашиваем, как вы, пристрянете к нам или нет? Весна, ведь она вот-вот,' ко двору подходит.

— Это понятно. Я тоже к разговору. Ты вроде на меня накинулся. А я что ж, я согласный с вами.

— Арина, — спросил Устин, — а ты как?

— Куда вы, туда и я, — спокойно сказала она и стала оглядывать собравшихся.

— Аким Тычков?

— А ты, Спиридон?

— Твое какое слово, Петрушева?

Устин спрашивал, а Наталья записывала.

— Много там? — полюбопытствовал Федот Тычков.

— Пятнадцать дворов, — ответил Семен.

— А как с семенами?

— Маловато, — вздохнул Семен, — и то уж не знаю, как уберег. Бабы всё — раздай, да раздай. А вот, вишь, сгодилось. Но того, что есть, завзят мало. Надо приносить свое, у кого сколь найдется. В новину возвернем, за обществом не пропадет. Плужки, бороны у кого есть, телеги неисправные, тащите к кузне. Кузнеца на ремонт подрядим. Ну, а кто пожелает еще к нам войти, милости просим.

Расходились ранним вечером. На улице был легкий морозец. В воздухе гулко рассыпались слова, под ногами похрустывал молодой ледок.

Устина и Наталью почти до самого дома провожал Згаовей. Неуемный в своей фантазии, он опять мечтал о прекрасном мире, который можно построить на земле. Устин слушал и улыбался. Ему было хорошо под звездным небом, на этой мирной, пахнущей весенними запахами улице* рядом с Натальей и с другом. И потому, что на сердце было легко, перед ним и впрямь возникала картина, которую такими щедрыми красками рисовал Зиновей.

В бурном разливе талых вод сверкало ослепительное солнце, и будто кто-то незримый шествовал по огромной степи, размашисто водил черной кистью по белому фону полей и пел. И слышалась эта песня в тысячеголосом гомоне птиц, в тонком, стеклянном звоне сосулек, срывающихся с крыш, в неумолчном журчании ручьев, в восторженном крике ребятишек, в бодром говоре людей.

Дул ветер, слизывая ноздреватый, бурый снег. Над обнажившимися косогорами, завалинками, навозными кучами дымился пар.

По утрам Устин выходил на край села и долго простаивал, любуясь неустанной работой солнца и теплого ветра.

Весна! Она и радовала, вселяя надежды, и тревожила, внося сутолоку и суету. В кузнице до позднего вечера слышался веселый перестук молотков. Крестьяне ладили сохи, бороны, чинили телеги. В труде незаметно бежали дни.

Однажды утром, когда могучие потоки солнца заливали желтобурую от прошлогодней стерни степь, Устин вышел на огороды. Под ногами вминалась податливая, как дрожжи, земля. Устин вытянул перед собой руки и, словно пытаясь ощупать воздух, стал перебирать пальцами. Вдали теплый воздух был видим. Он походил на прозрачный дым, курившийся над степью.

Весна! Устина охватило неудержимое веселье, хотелось прыгать, плясать, идти по широкой степи и. размахивая руками, петь песни. Он оставил в хате шинель; и, распахнув стеганку, пошел в сельсовет. Там он увидел не только тех, кто согласился на совместную обработку земли.

— Здорово, Игнат! A-а, Данилычу мое йижайшее! Как здоровье, как живете, как дела?

— Делов как дров, а печь топить нечем, — смеялся Игнат, маленький, неказистый с виду, лет пятидесяти мужичишко, с рыжей бородкой и умными, проницательными глазами.

— С чем пожаловал?

— Да вот прослышали ыц тута...

— А давно прослышали? — перебил Устин.

— Еще намедни.

Он снял шапку и, теребя ее, глянул Устину в глаза,

— Вы как, примаете?

— Ну а как же! Я слыхал, лошадь у тебя есть.

Игнат кивнул головой.

— А как с семенами?

Игнат подумал.

— Есть несколько, но самая малость.

— Ну вот и прислоняйся к нам.

Игнат надел шапку и, тряхнув головой, сказал:

— Обдумать надо, Устин.

— Да ты уж дома думай, — засмеялся Устин, — а как надумаешь — приходи. Ох, министр ты, Игнат!

Игнат открыл рот и не сразу ответил.

— А как же! Такого ведь сроду не бывало.

— Бабы, мужики, ребята! — взывал Семен. — Да что вы, милые, толчетесь тут? Аль у вас делов нету? Какой раз я говорил вам, завтра чуть свет сбирайтесь в сельсовет, а зараз идите ко двору.

Но люди не уходили, а если и уходили, то потом возвращались и снова толковали о завтрашнем дне.

Вечером все трое вышли на улицу. Было свежо. Потухала вечерняя заря.

— Завтра погожий день. Ждем мы его, ровно светлого праздника, — запахивая куртку, заметил Семен.

— Праздник и есть, — ответил Зиновей.

— А я сегодня не усну всю ночь. Буду ждать утра.

Устин пожал руку Семену и вместе с Зиновеем no jшел домой.