Михаил Булавин - Боевой 19-й

Наталья недоверчиво посмотрела на Митяя и, вдруг повеселев, открыла укладку. Сверху лежали в беспорядке новая синяя понева, расшитая желтая кофточка. Митяй понял, что она надевала все это или хотела надеть, но почему-то бросила опять в укладку. Он вышел. Старуха сидела и будто думала о чем-то или просто дремала.

— Тетка!

Старуха вздрогнула.

— Табачку-то небось у Устина нет? — спросил он.

— Не знаю, милый, — не сразу ответила старуха, — будто нет... Да откуда ж там?

— Слышь, — показал он головой на горницу, — покуда Наташка сбирается, я ему табачку отсыплю.

Он достал с печи мешочек махорки, щедро отсыпал две пригоршни и аккуратно завернул в газетную бу-, магу. «Вот и покурит», — оказал он про себя, и только сейчас ему пришла мысль: «Ведь Устин, должно быть, пришел пустой, ни с чем... в нужде... А было ли матери чем покормить его?» Он сорвался с места и засуетился, захлопал створками стола, вынул из-за божницы несколько бумажек и сунул их в карман шинели, бросил на стол ковригу хлеба. Чем больше он хлопотал, тем больше проникался чувством товарищеской теплоты и участия.

Наталья вышла из горницы по-праздничному нарядная. В ожидании Митяя, возившегося с кошелкой, она .то и дело поглядывала в осколок зеркальца, оправляла на голове серый пуховый платок и, видимо, была довольна собой.

— Ну, пошли, тетка, — Митяй вскинул корзину на плечо и шагнул к двери, — как доберемся до хаты, примешь у меня кошелку.

— Ну что ж... Спаси тебя Христос, в долгу не останемся.

— Да будет тебе... Об чем разговор. Отворяй-ка двери.

Он внимательно посмотрел на Наталью и, словно что-то припомнив, болезненно улыбнулся. Наталья пропустила старуху, затем Митяя, а в сенях обхватила его шею и крепко поцеловала.

«С чего бы это?» — подумал он с лаской и грустью.

На деревню спускались сумерки. Ветер гнал по дороге снежную пыль, наметая сугробы. Кое-где в избах зажигался свет. Не утратив военной выправки, Митяй крупно шагал, взмахивая правой рукой. За ним, едва поспевая, шли женщины.

— Э-э... Митяй!.. Постой!... — заорал фронтовик Зиновей, поивший у колодца лошадь. Перемахнув через сугробы, он подбежал к Митяю. — Слышь, болтают, будто Устин Хрущев ко двору вернулся. Брехня это, аль правда?

— Правда, — не останавливаясь, ответил Митяй.

— A-а, тетя Агаша, Наталья, здравствуйте!.. Ну, поклон передавайте, а я с лошадью управлюсь — забегу.

Через минуту он снова лязгал цыбаркой и говорил самому себе:

— Вот диво! Устин Хрущев отыскался... Да тпру ты, стой, окаянная!..

Митяй подошел к Устиновой хате и, заметно волнуясь, оправил шинель.

— Я, что ль, первым пойду... — Он передал женщинам корзинку, нащупал в сенях щеколду и широко распахнул дверь.

Устин шапнул к нему навстречу, схватил за руки и, притянув к себе, заглянул в лицо.

— Митяй!.. Сердяга!..

— Дружок! — голос Митяя осекся. Крепко, по-мужски, словно пытая свои силы, они обнялись и расцеловались. Когда Устин подошел к Наташе, она стояла лицом к двери и, закрыв глаза руками, плакала.

— Наташа! — позвал он.

Наташа вздрогнула и, повернувшись к Устину, слепо упала ему на грудь.

— Ну, вот... — сказал он смутившись, — здравствуй!

Она подняла голову и до боли стиснула ему пальцы. В ее кротком взгляде было такое страдание, что у Устина сжалось сердце. Он быстро поцеловал ее в мокрые щеки и легким движением передал Митяю. Тот растерялся. Устин чувствовал себя неловко и не знал, о чем заговорить.

— Ну, гостюшки, раздевайтесь, — засуетилась старуха, — хата нонче натоплена жарко... Наташечка, давай сюда шубейку, Митяй, проходи к столу.

У Митяя подергивалась щека. Он снял малахай. На коротко остриженной голове был виден глубокий шрам.

— Это... тогда? — спросил Устин.

— Да, — тихо ответил Митяй, нерешительно трогая крючки шинели.

Устин подошел, ласково потрепал друга по плечу.

— Садись, Митяй, да рассказывай, где побывал да что повидал, какие дела в деревне. Беседа у нас с тобой долгая. Воды-то много утекло с тех пор, как потерялись мы.

Наташа сидела на скамье, смущенно перебирая махры платка.

— Схоронил я тебя, Устин, — виновато вздохнул Митяй, поглаживая шрам, и сел за стол против Устина.

— Не гадал и я тебя увидеть, а вишь, как жизнь обернулась...

— И не говори, — согласился Митяй. — Где пропадал?

— В плену германском.

— Это после того боя, что под Молодечно?

— После того. Слуха оттуда подать о себе нельзя было, — ответил Устин, глядя на Наталью, — думал так, что считают меня без вести пропавшим, ан вышло по-иному, — сочли убитым. Да, брат, кабы не революция, ходить, видно, мне по чужой земле и до сей поры.

— А слух о революции скоро туда дошел? — заинтересовался Митяй.

— Тут же, вскорости. У нас только и радости, что разговор о революции. Толковали всякое, да и там мужики ихние, глядючи на нас, радовались, руки нам подавали, военные обхождение к нам переменили, свободней стало, а потом так прижали, что не дыхнуть. В концлагери загнали, ровно очумелых. Опосля в Румынию бросили, а потом чуть живых в России высыпали.

Близко припав к столу, внимательно слушала Наташа, будто снова изучая лицо Устина.

На шестке под таганком потрескивал огонек, на сковороде шкварчило сало. Старуха чистила картофель.

— Интерес меня большой берет, какие тут дела в деревне? — откинувшись к стенке, спросил Устин. — В дороге много разговора всякого, каждый норовит сказать так, как ему лучше, удобней, а вот как оно верней?

— Да чего ж тут, — замялся Митяй, — оно вроде все прояснилось. Землю поделим промеж себя сами, и пущай всяк по себе свое хозяйство ведет.

— Э-э, нет! — усмехнулся Устин.

В этой усмешке было что-то уничтожающее. Митяй увидел, как в глазах Устина сверкнули живые искорки, делающие его совсем непохожим на прежнего, и Митяю стало как-то не по себе, будто он выболтал нечто сокровенное незнакомому человеку. А Устин с жестким укором, словно допрашивая, продолжал:

— Это как же всяк по себе?.. Стало быть, Модест и Мокей тоже сами по себе, да так и останутся, а я к ним опять в батраки пойду наниматься? Так, что ли? .. Хо-хо! Воевал, значит, я, воевал, в окопах гнил, в плену едва шкуру не спустили — и вот тебе на.

— Ну, и ты веди свое хозяйство сам, — с угрюмым равнодушием сказал Митяй, — кто тебе не дает?