Лев Колодный - Хождение в Москву

Над головой повисают колосья звезды. Под ногами – Москва. Здесь мы и познакомились. Александр Владимирович Залесский – инженер, любитель восхождений на вершины, будь то гора или шпиль, добровольный экскурсовод. На его счету купол Исаакиевского собора, Чатыр-Даг – вторая вершина Крыма и неоднократные подъемы по долгу службы на звезду университета – высшую точку города. Но и отсюда – с высоты в четверть километра – не видно всей Москвы. Ее ближняя граница находится где-то далеко за горизонтом на юго-западе, куда из центра двинулись наперегонки шеренги домов. А северные, восточные, южные горизонты скрывают бесчисленные крыши. Какая нужна высота, чтобы увидеть всю Москву?

– Между прочим, – сказал инженер, – я вам как-то звонил.

И я вспомнил голос дотошного читателя, который действительно мне звонил в редакцию. По его просьбе я выяснял, откуда в Москве идет счет километрам – от почтамта, как в других городах, или от Красной площади…

Любознательность была силой, что легко подняла сорокадвухлетнего инженера в январский холод навстречу всем ветрам. Больше желающих сопровождать корреспондента туда, где нужно надевать спасательный пояс и мерзнуть, не оказалось. Мы разговорились, как старые знакомые, не видевшие давно друг друга. Окрестности университета знакомы инженеру. Вернувшись с фронта, он копал огороды на Воробьевых горах. На месте грядок сегодня раскинулись корпуса дворца для детей.

– А ваш дом виден отсюда?

Нет, инженер живет в районе Зубовской площади. Старые улицы не видны отсюда, старая Москва тоже. Ее заслонили овал стадиона, гостиница «Юность», многоэтажные корпуса на подходах к Лужникам. Нет больше ни огородов, ни деревень, которые он застал, когда строил университет, высотное здание. Только маленькая церковь на вершине холма и купольный град Новодевичьего монастыря у Москва-реки сохранились от картины, виденной Герценом и Огаревым с бровки Воробьевых гор, когда они дали клятву, описанную в «Былом и думах».

Новая Москва заполнила все пространство: метромост, спортивные арены, лучи проспектов, круглые тарелки вестибюлей станции метро «Университет». Рядом с ними третий круг прочертил купол цирка.

Светлое небо сливается с белыми корпусами университета. Его башни ступенями спускаются к земле. И дома, деревья, крыши постепенно уходят вдаль, сглаживая углы, разрушая ощущение высоты. Ее не чувствуешь, наверное, потому, что все неподвижно. Звезда неколебима. Движение происходит на земном круге. И мы в центре этого круга медленно вращаемся вслед за поездами Окружной железной дороги и матовым солнцем, что катится ярким шаром по дорожке из облаков, нависших над головой.

Не слышно шума городского – скажу словами известного романса. Шум улиц не долетает сюда, перехваченный карнизами этажей. Лишь ветер свободно обвевает золотой стебель и его колосья, нависшие над головой.

– Поднимемся выше, – предложил инженер.

Вновь втискиваемся в трубу, чтобы, пройдя несколько ступенек, оказаться у другого порога. Он повис над головой. Открыть дверцу можно, поддев шапкой. Створки раскрылись – мы выбрались из люка. Створки закрылись – образовался настил площадки. По сторонам ее два нижних луча звезды, сходящиеся над головой.

Но и это не предел. Снова ныряем внутрь. К коллекции лестниц прибавилась стремянка из стальных тонких прутьев. На нее становишься с опаской: не согнется ли? Но лесенка только пружинит и подталкивает через стальные дверцы на палубу звезды.

– Вершина, дальше пути нет, – сказал мой провожатый, первый став ногами на прямой луч.

Выше нас острый конец звезды. Тесно на этой площадке, похожей на палубу подводной лодки. Расставишь ноги – и достаешь борт. За краем – океан воздушный. На поручнях ограды повис красный сигнальный фонарь. Он горит по ночам. Золотом, как начищенные до блеска фанфары, горят трубчатые концы колосьев – венец над звездой… На этих трубах мог играть один ветер, и я снова пожалел, что тихая погода. Даже юго-западный ветер – главный ветер Москвы, знаменитый зюйд-вест, в честь которого наклоняются «розы ветров» на планах московских архитекторов, – даже он притих, может быть, для того, чтобы дать нам, редким гостям, осмотреться в воздушном царстве, необозримом с головокружительной высоты.

Я дотронулся рукой до золотистых колосьев. Осторожно – стекло. Звезда зеркальная. В ее золотистых плоскостях отражается дневное светило, прежде чем показаться над Москвой, а вечером последний раз закатное солнце бросает прощальный взгляд, прячась за горизонт.

С обратной стороны стекла покрыты, как все зеркала, черной краской. На ней оставили след те, кто работал на звезде когда-то. «Здесь были Гондобин и Гаврилов. Марков и Ахметов». Под автографами дата – 1952 год. С тех пор сюда поднимаются в любую погоду лишь хранители звезды.

– Жаль, дочь нельзя поднять сюда. Хорошо! – сказал инженер, когда мы начали обратный путь.

Ветер не сдувал нас с прямых лучей. Солнце светило в зеркала, радуя ярким блеском.

На звездах не ждут в гости. Спустившись вниз, я сразу почувствовал, как холодно наверху зимой. Но не пожалел, что поднимался по винтовым лестницам, маршам, трапам и стремянкам. Потому что увидел еще раз всю Москву и ее самую большую звезду.

Вид на Москву с храма Христа.Слова о том, что якобы в старой Москве существовал запрет ничего не строить выше колокольни Ивана Великого, относится к мифам. Выше кремлевского великана поднялась колокольня Андроникова монастыря, выше возвели колокольню Симонова монастыря. «Его высокая колокольня около 90 метров, построенная в 1835—1839 годы по проекту николаевского любимца Тона, видна издалека», – читаю в изданной в 1924 году Брокгаузом и Ефроном книжке «Старая Москва». Сломали колокольни в лихие сталинские годы, когда взорвали сотни храмов. Теперь, надеюсь, и эти две исчезнувшие доминанты возвысятся над Москвой, как вознеслись золотые купола самого высокого собора Русской Православной Церкви.

Купола горят ярким огнем в ясную погоду, оправдывая давний эпитет – Москва златоглавая. Трижды повторяются в строчках гимна города слова: «Дорогая моя столица, золотая моя Москва».

Спешу успокоить ревнителей народной копейки: золота на воссозданных куполах храма сравнительно мало, двенадцать килограммов. В прошлом веке на позолоту храма пошло свыше 400 килограммов высокопробного золота, точнее, 25 пудов 31 фунт и 47 золотников. Этот золотой дождь сыпался на медную кровлю громадных луковиц. Как пишет советский историк П. Лопатин, «рабочие стояли у горнов, ворочая листы меди и растирая по ним золотистую амальгаму для купола храма». Им приходилось дышать парами ртути, процесс был вредный для здоровья.