Иван Блох - История проституции

Во время преследование христиан пребывание в борделе назначалось, по-видимому, в наказание не только девушкам, но и юношам. Рихард Рейтценштейн обращает внимание на анонимное мученичество, о котором сообщает Иероним в своем vita Pauli 3. Римский чиновник заставляет здесь привязать венками целомудренного христианского юношу к мягкой постели из цветов, чтобы над ним затем совершила насилие самая красивая гетера. Тогда молодой христиан откусывает себе язык и выплевывает его в лицо проститутке.

Наконец, на третьем и последнем месте мы должны еще рассмотреть своеобразное отношение некоторых древнехристианских монахов и монахинь к проституции, как особую форму аскетизма. Дело идет здесь не столько о посещении публичных домов монахами, которое имело место, конечно довольно часто, сколько о странном и добровольном принятии на себя репутации бесстыдства и продажности в качествепроституированных или мимов, чтобы упражняться в смирении, самоуничижении и терпении. Это был своего рода монашеский мазохизм и потому здесь дело не обходилось также без полового привкуса. Монахи и монахини добровольно выступали как проституированные и мимы, чтобы, унижая себя такой презрительной профессией, проводить аскетизм в особенно угодной Богу форме. Такой вид аскетизма встречался особенно часто на Востоке. Годфрид Келлер сообщает о святом Виталии и его подруге: «им нравилось мученичество, которое состояло в том, что они являлись перед всем светом в виде нечистых и развратных людей, между тем, как чистейшая из женщин в небесах знала конечно, что они никогда не прикоснулись друг к другу». О такой паре рассказывает еще сирийский епископ Иоанн из Эфеса (вторая половина VI в.) в своих «Жизнеописаниях святых востока», причем он придерживается сообщения клерика Иоанна, который сам говорил с ними обоими, слышал от них самих их странную историю и следующим образом описывает поведение этой благочестивой четы:

«Когда я семь лет тому назад в городе Амеде ревностно предавался службе Божией и церковному бдению, я видал там юношу красивой наружности в костюме мима. Его всегда сопровождала девушка неописанной красоты с прекрасным, удивительным лицом, одетая как проститутка. Они бродили по городу в таких костюмах, обманывая этим всех, чтобы никто не мог узнать, кто они такие. Они не переставая шутили и заигрывали со всеми и оставались всегда в церковных дворах, как чужестранцы. Они смешили клериков и всех вообще встречных и, как мимы, получали от всех удары по голове. Благодаря их поразительному виду и красоте лица, они во всякое время дня окружены были толпой, которая шутила с ними и награждала их ударами по голове. Но где они проводили ночь, никто не знал и никого узнать не мог. Многие богачи при виде лица девушки испытывали муки от страстных желаний и намеревались удовлетворить свою похоть с нею во мраке ночи; они всячески старались найти ее, бодрствовали всю ночь, бродя по улицам и закоулкам города, но это им не удавалось. Так как она возбуждала желание у многих знатных людей, то они уговорили префекта города, чтоб он велел ее взять и выставить на рынке. Так он и сделал. Он послал за ней и велел ее схватить, чтобы заставить ее стоять на рынке. Когда это увидел выдававший себя за мима, который жил с ней, он громко зарыдал, стал бегать взад и вперед и кричать: «она моя жена, и я не хочу, чтобы она стояла на рынке». Одна знатная, добродетельная и богобоязненная женщина, по имени Космо, услыхав об этом, послала в дом префекта, велела взять девушку оттуда и привести в свою квартиру. Когда она увидала удивительное лицо девушки и то, что она носила платье проститутки, она сказала ей: «дочь моя, как могла ты, равная самой прекрасной жемчужине, погрязнуть в грязи разврата. Как можешь ты пачкать себя и позорить свою красоту?» Когда девушка услыхала это, она заплакала и сказала: «О, госпожа моя, молись за меня, чтобы Бог поднял меня из грязи греха моего». – Затем она опять вернулась к старому, так что благородная Космо не узнала, кто они такие. О них продолжали много говорить, но никто не мог проследить и узнать место их отдыха и ночного покоя. Тогда размышление и милость Божие привели меня к мысли, что текоторые по своему платью похожи были на мимов, в действительности были «духовные» (состоящие в духовном брак е)».

Это предположение подтвердилось дальнейшими наблюдениями. Иоанн узнал от этой четы, Феофила и Марии, что они уже 24 года живут вместе, но всегда сохраняли свою девственность, т. е. жили в «духовном браке».

Как доказывает Цеклер, эта своеобразная форма аскетизма имела, многочисленных подражателей даже вплоть до новейшего времени.

Все своеобразные проявление половой этики, созданные первобытным христианством в первые три века, собраны и обстоятельно описаны в сочинении Августина (354–430 по Р. X), который должен быть поставлен во главе отцов церкви и должен считаться истинным основателем системы средневековой половой этики. Он является «даровитым защитником половой морали, которая и теперь еще господствует в римско-католической церкви и продолжает оказывать свое влияние и на последователей протестантской церкви. Католическая церковь построила на системе морали Августина свой практический образ действий. Она решилась согласовать с его идеями половую жизнь своих верующих». В особенности его позиция по отношению к вопросу о проституции имела решающее значение для отношения средневековых и современных государств и церкви к этой социальной проблеме. Ни один аргумент не приводился так часто для оправдания государственной регламентация и церковной терпимости к проституции, как известное слово Августина (De ordine, II, 12), и притом не только средневековыми, но и современными законодателями и писателями, как светскими, так и духовными. Опираясь на духовный авторитет Августина, античный взгляд на необходимость проституции продолжает действовать и до нашего времени с неослабевающей силой; мы говорим «античный», потому что Августин воспользовался в своем знаменитом слове старыми воззрениями Солона.

Во всяком случае, его взгляд покоится на точном знакомстве с половой жизнью своего времени. В самом деле: он сам, начиная с 16 лет, когда им овладело «безумие сладострастия», шатается «по улицам Вавилона» с другими юношами, предается «отвратительной суете позорных любовных похождений», погружаясь «в ее грязь» и ища «разнузданности страстей». Такую развратную жизнь он продолжал до 28 лет (Confess. IV, 1). От 28 до 31 года он жил с матерью своего рано умершего сына, Адеодата, в конкубинате, что в то время, правда, не считалось еще неприличным, так как Толедский собор в 400 г., безусловно, признал моногамический конкубинат. Чтобы получить возможность жениться на богатой женщине, Августин расстался с своей конкубинаткой, но когда брак его затянулся, он взял себе другую. «Я связался с другой, хотя, разумеется, не как с супругой, потому что я был недругом брака, а рабом похоти». Фридрих Даулеен сурово обвиняет Августина и в особенности упрекает его в том, что у него не было сознание своей вины перед своей первой возлюбленной. Но Bade справедливо указывает, что общество, к которому принадлежал Августин, даже и христианское, отнюдь не считало такой образ действий несправедливым.