Мишель Монтень - Мишель Монтень. Опыты. Книга вторая

Что касается Цицерона, то я держусь того распространенного о нем мнения, что, помимо учености, в нем не было ничего особенно выдающегося; он был добрым гражданином, добродушного нрава, какими часто бывают толстяки и говоруны, — какав он и был в действительности, — но что касается внутренней слабости и честолюбивого тщеславия, то, говоря по правде, этим он обладал в избытке. Я не знаю, чем можно извинить то, что он считал возможным опубликовать свои стихи. Нет большой беды в том, чтобы писать плохие стихи, но то, что он не понимал, насколько они недостойны славы его имени, свидетельствует о недостатке ума. Что касается его красноречия, то оно вне всякого сравнения; я думаю, что никто никогда в этом отношении ему не уподобится. Когда Цицерон Младший [247] Марк Туллий Цицерон Младший (род. 65 г. до н.э.) — сын Цицерона, в 28-29 гг. был проконсулом в Азии. — Луций Цестий Пий — популярный во времена Августа ритор, известен был своей антипатией к Цицерону, на многие речи которого им были написаны ответы. — Приводимое сообщение см. Сенека Старший . Контроверзы, 7. , походивший на своего отца только тем, что носил то же имя, служил в Азии, однажды у него за столом среди многих других гостей находился Цестий, сидевший на самом краю стола и затесавшийся сюда, как нередко случается на открытых пирах вельмож. Цицерон спросил, кто это, у одного из своих слуг, который сообщил ему, что это Цестий. Но когда Цицерон, который занят был другим и забыл, что ему ответили, еще два или три раза переспросил об этом слугу, тот, чтобы избавиться от необходимости повторять ему по нескольку раз одно и то же и желая указать какую-нибудь примету, сказал: «Это тот самый Цестий, о котором вам говорили, что он не очень-то ценит красноречие вашего отца по сравнению со своим собственным». Уязвленный этим, Цицерон приказал схватить несчастного Цестия и выпороть его в своем присутствии. Вот пример поистине неучтивого хозяина. Однако даже среди тех, кто в числе прочих вещей ценил несравненное цицероновское красноречие, были люди, отмечавшие в нем недостатки; так, например, друг Цицерона, великий Брут говорил, что это было «волочащееся и спотыкающееся» красноречие, fractam et elumbem [248] Имеется в виду Марк Юний Брут (см. прим. 246). — Приводимое сообщение см. Тацит . Диалог об ораторах, 18. . Ораторы, близкие к нему по времени, переняли у него манеру делать длинную паузу в конце отрывка и употреблять слова «esse videatur» [249] «Надо полагать». , которыми он так часто пользовался. Что касается меня, то я предпочитаю более короткие фразы с ямбической каденцией. Иногда он примешивает и резче звучащие фразы, хотя и редко. Я обратил внимание на то, как звучит, например, следующее место: «Ego vero me minus diu senem esse mallem, quam esse senem, antequam essem» [250] «Я предпочитаю лучше недолго быть старым, нежели состариться до наступления старости» ( Цицерон . О старости, 10). .

Историки составляют мое излюбленное чтение [251] Любовь Монтеня к чтению исторических сочинений доказывается многочисленными замечаниями, сохранившимися на его экземплярах «Записок о галльской войне» Юлия Цезаря, на «Истории» Квинта Курция и в особенности на «Анналах» Николя Жиля. , занимательное и легкое; тем более, что человек вообще, к познанию которого я стремлюсь, выступает в их писаниях в более ярком и более цельном освещении, чем где бы то ни было; мы видим разнообразие и действительность его внутренних свойств как в целом, так и в подробностях, многообразие средств, которыми он пользуется, и бедствий, которые ему угрожают. Мне более близки историки, дающие жизнеописания, ибо они больше останавливаются на намерениях, чем на происшествиях, и больше задерживаются на том, что происходит внутри, чем на том, что совершается снаружи. Вот почему Плутарх — историк во всех отношениях в моем вкусе. Мне очень жаль, что у нас нет десятка Диогенов Лаэрциев [252] Диоген Лаэрций — древнегреческий ученый III в. до н.э., один из первых историков философии. Его сочинение «Жизнь и учения людей, прославившихся в философии» (10 книг), несмотря на компилятивный характер, является ценным источником для знакомства с древнегреческой философией. , или нет хотя бы одного более пространного и объемистого. Ибо меня не в меньшей степени интересует судьба и жизнь этих великих наставников человечества, чем их различные учения и взгляды.

В области истории следует знакомиться со всякого рода авторами, и старыми и новыми, и французскими и зарубежными, чтобы изучать «вещи в различном освещении, которое каждый из них дает. Но особенно достойным изучения представляется мне Цезарь и не только ради знакомства с историей, но и ради него самого, настолько он превосходит всех других авторов, хотя Саллюстий [253] Гай Саллюстий Крисп (86-35 гг. до н.э.) — выдающийся римский историк, автор «Заговора Катилины», «Югуртинской войны», «Истории» и др. относится к тому же числу. Признаюсь, я читаю Цезаря с несколько большим благоговением и почтением, чем обычно читаются человеческие произведения; иногда сквозь его действия я вижу его самого и постигаю тайну его величия; иногда я восхищаюсь чистотой и неподражаемой гладкостью его слога, в чем он не только превзошел, как признает Цицерон, всех историков [254] Цицерон . Брут, 75. , но и самого Цицерона. С большой искренностью судит Цезарь о своих врагах, и я думаю, что, кроме прикрас, которыми он старается прикрыть неправое свое дело и свое тлетворное честолюбие, его можно упрекнуть только за то, что он слишком скупо говорит о себе. Ведь все эти большие дела не могли быть им выполнены без большей доли его участия, чем он изображает.

Я люблю историков либо весьма простодушных, либо проницательных. Простодушные историки, которые не вносят в освещение событий ничего своего, а заняты лишь тем, чтобы тщательно собрать все дошедшие до них сведения и добросовестно записать все события без всякого отбора, всецело предоставляют познание истины нам самим. Таков, например, в числе прочих добрейший Фруассар [255] Фруассар (1338-1400) — французский историк, «Хроники» которого обнимают период времени с 1327 до 1400 г. Монтень правильно отмечает слабые стороны «Хроник», и в частности некритическое отношение Фруассара к своему материалу, но он ценит обилие фактов и свежесть изложения Фруассара. Ср. «Опыты», т. I, гл. XXVII. ,который подходит к своему делу с такой откровенной наивностью, что, совершив ошибку, отнюдь не боится ее признать и исправить там, где ее заметил; он приводит подряд самые разнообразные слухи об одном и том же событии или противоречивые объяснения, которые до него доходили. История Фруассара — это сырой и необработанный материал, который всякий может использовать по-своему, в меру своего понимания. Проницательные историки умеют отобрать то, что достойно быть отмеченным; они способны выбрать из двух известий более правдоподобное; кроме того, они объясняют решения государей их характером и положением и приписывают им соответствующие речи. Они правы, ставя своей задачей склонять нас к своим взглядам, но, разумеется, на это способны лишь немногие. Историки, занимающие промежуточную позицию (а это наиболее распространенная разновидность их), все портят: они стремятся разжевать нам отрывочные данные, они берут на себя право судить их следовательно, направлять ход истории по своему усмотрению [256] Приводимое суждение Монтеня, как и некоторые другие оценки историков, почерпнуты у знаменитого его современника, Жана Бодена (1530-1596), которого Монтень высоко ценил и как историка и как государствоведа. В другом месте данной главы Монтень прямо отсылает читателя к «Методу легкого изучения истории» Жана Бодена, с основными идеями которого он солидаризуется. , ибо, если суждение историка однобоко, то он не может предохранить свое повествование от извращения в том же направлении. Такого рода историки берут на себя отбор фактов, достойных быть отмеченными, и часто скрывают от нас то или иное слово или частное действие, которые могли бы объяснить нам значительно больше; они опускают как вещи невероятные, то, чего не понимают, а иногда опускают кое-что, может быть, просто потому, что не умеют выразить этого на хорошем латинском или французском языке. Пусть они смело выставляют напоказ свое слабое красноречие и свои рассуждения, пусть высказывают какие угодно суждения, но пусть оставят и нам возможность судить после них, пусть они не искажают своими сокращениями и своим отбором исторический материал, ничего из него не изымают, а предоставят нам его в полном объеме и в нетронутом виде.