Мишель Монтень - Мишель Монтень. Опыты. Книга вторая

Можно ли этому поверить? Quorum igitur causa quis dixerit effectum esse mundum? Eorum scilicet animantium quae ratione utuntur. Hi sunt dii et homines, quibus profecto nihil est melius [369] «Итак, кто скажет, для кого же создан мир? Для тех, следовательно, одушевленных существ, которые одарены разумом, то есть для богов и для людей, ибо нет ничего лучше их». Слова стоика Бальба в диалоге Цицерона (О природе богов, II, 53). . Нет слов, чтобы достаточно осмеять это бесстыдное приравнивание людей к богам.

Есть ли в этом жалком существе хоть что-нибудь достойное такого преимущества? Подумайте только о нетленной жизни небесных тел, их красоте, их величии, их непрерывном и столь правильном движении:

Подумайте о том, какую огромную власть и силу имеют эти небесные тела не только над нашей жизнью и превратностями нашей судьбы,

но, как учит нас наш разум, даже над нашими склонностями, над нашей волей, которой они управляют и движут по своему усмотрению:

Подумайте о том, что не только отдельный человек, будь то даже король, но и целые монархии, целые империй и весь этот подлунный мир изменяется под воздействием малейших небесных движений:

А что сказать, если наши добродетели, наши пороки, наши способности, наши знания и даже само это рассуждение о силе небесных светил и само это сравнение их с нами проистекают — как полагает наш разум — с их помощью и по их милости;

Если даже та доля разума, которой мы обладаем, уделена нам небом, как же может эта крупица разума равнять себя с ним? Как можно судить о его сущности и его способностях по нашему знанию! Все, что мы видим в небесных телах, поражает и потрясает нас. Quae molitio, quae ferramenta, qui vectes, quae machinae, qui ministri tanti operis fuerunt [375] «Какие приготовления, какие орудия, какие рычаги, какие машины, какие рабочие потребовались для постройки такого грандиозного здания?» ( Цицерон . О природе богов, I, 8). ? На каком же основании лишаем мы их души, жизни и разума? Убедились ли мы в их неподвижности, бесчувствии и неразумии, мы, не имеющие с ними никакого общения и вынужденные им лишь повиноваться? Сошлемся ли мы на то, что мы не видели ни одного существа, кроме человека, которое наделено было бы разумной душой? А видели ли мы нечто подобное солнцу? Перестает ли оно быть солнцем от того, что мы не видели ничего подобного? Перестают ли существовать его движения на том основании, что нет подобных им? Если нет того, чего мы не видели, то наше знание становится необычайно куцым: Quae sunt tantae animi angustiae [376] «К чему заключать наш ум в такие теснины?» ( Цицерон . О природе богов, I, 31). ! He химеры ли это человеческого тщеславия — превращать луну в некую небесную землю и представлять себе на ней, подобно Анаксагору [377] Анаксагор (ок. 500-428 гг. до н.э.) — выдающийся древнегреческий философ, друг Перикла и поэта Эврипида; обвиненный политическими противниками Перикла в безбожии, бежал из Афин в Лампсак (Малая Азия), где и умер. В качестве начала всего мироздания Анаксагор признавал первовещества, так называемые «гомеомерии», т.е. бесконечное множество бесконечно малых и различных по качеству частиц материи, из сочетания которых происходит все многообразие вещей. Исходя из своих философских воззрений, Анаксагор боролся против религиозных верований. В области астрономии Анаксагор защищал передовое для того времени учение о том, что небесные светила — безжизненные тела, находящиеся в механическом движении и раскалившиеся вследствие быстрого круговращения. Луну Анаксагор считал обитаемой, подобно земле. — Приводимое в тексте см. Диоген Лаэрций , II, 8. — Плутарх в сочинении «О лице, видимом на диске луны» утверждал, что луна, по всей вероятности, обитаема, но ничего не говорит о колониях на ней. , горы и долины, находить на ней человеческие селения и жилища и даже устраивать на ней, ради нашего удобства, целые колонии, как это делают Платон и Плутарх, а нашу землю превращать в сверкающее и лучезарное светило? Inter cetera mortalitatis incommoda et hoc est, caligo mentium, nec tantum necessitas errandi sed errorum amor [378] «Среди множества недостатков нашей смертной природы имеется и то ослепление нашего ума, которое заставляет наш ум не только блуждать, но и любить это блуждание» ( Сенека . О гневе, II, 9). . Corruptibile corpus, aggravat animam, et deprimit terrena inhabitatio sensum multa cogitantem [379] «Ибо тленное тело отягощает душу и земное жилище обременяет ум, исполненный мыслей» (Премудрость Соломона, IX, 13—15). .

Самомнение — наша прирожденная и естественная болезнь. Человек самое злополучное и хрупкое создание и тем не менее самое высокомерное [380] Приводимое высказывание принадлежит Плинию Старшему. Оно настолько пришлось Монтеню по душе, что было выгравировано в числе других изречений на стене в его библиотеке. Монтень цитирует его и в других главах своей книги. . Человек видит и чувствует, что он помещен среди грязи и нечистот мира, он прикован к худшей, самой тленной и испорченной части вселенной, находится на самой низкой ступени мироздания, наиболее удаленной от небосвода, вместе с животными наихудшего из трех видов [381] Т.е. наземных животных, ибо Монтень считает, что два других вида их — птицы и рыбы — находятся в лучшем, более благоприятном положении. , и, однако же, он мнит себя стоящим выше луны и попирающим небо. По суетности того же воображения он равняет себя с богом, приписывает себе божественные способности, отличает и выделяет себя из множества других созданий, преуменьшает возможности животных, своих собратьев и сотоварищей, наделяя их такой долей сил и способностей, какой ему заблагорассудится. Как он может познать усилием своего разума внутренние и скрытые движения животных? На основании какого сопоставления их с нами он приписывает им глупость [382] Дальше, на протяжении нескольких десятков страниц, Монтень будет доказывать, вопреки Раймунду Сабундскому, что человек не выше животных, и будет разбирать вопрос о природе животных с исчерпывающей для его времени полнотой. Страстная защита животных, с которой выступил Монтень, произвела огромное впечатление не только на умы его современников, но и на последующие поколения. Монтень сделал популярным смелое изречение, что звери так же умны, как и люди, а нередко даже умнее людей. Век Декарта проявил живейший интерес к животной психологии, и хотя Декарт и Мальбранш отвергли тезис Монтеня, проблема психологии животных оставалась предметом горячих споров в ученых кругах. В 1648 г. Габриэль Ноде, друг крупнейшего философа-материалиста Гассенди, издал сочинение Иеронима Рорария на эту тему: «О том, что неразумные животные часто лучше пользуются разумом, чем человек» (Quod animalia bruta saepe ratione utantur melius homine). Смелый тезис Монтеня несомненно сыграл свою роль в решении папской цензуры в 1676 г. внести «Опыты» в Индекс запрещенных книг, ибо вопрос о природе животных был очень актуален в эти времена и являлся предметом ожесточенных споров между защитниками католической ортодоксии и представителями передовой науки. Из просветителей XVIII в., которые все в известной мере испытали на себе влияние Монтеня, особенно широко использовал аргументацию Монтеня о разуме животных Ламетри. ?