О религии Льва Толстого

Если социальный мотив опрощения можно признать правильным в исходном пункте и извращающимся лишь в дальнейшем развитии, то религиозный его мотив — искание Бога у мужика посредством мужицкого труда — нам представляется прямо ложным. Это народобожие есть плохо прикрытое религиозное бессилие, неспособность к вере при страстном стремлении к ней. Я думаю, что для Толстого это был лишь кратковременный переходный период. Правда этого мотива в том, что истинная вера добывается только жизнью, вынашивается в жизненных испытаниях, и что истинная вера требует новой жизни по вере. Но совершенно ложно было бы однако обратное заключение, что достаточно барину взяться за соху или шило, чтобы обрести отсутствующую веру, как будто не существует мужицкого атеизма! Когда Толстой метался, задыхаясь одинаково и от безрелигиозной жизни, и от религиозного бессилия, он естественно схватился и за этот якорь, и в ту минуту это, быть может, ему и помогло. Однако следует без всякого колебания сказать, что это внешнее обращение сразу же создало вывих в его отношениях к православию и вообще церковному христианству. Толстой если временно и принял православие, то не ради его самого, а лишь в качестве элемента своего народобожия. Православие для него в это время действительно имело значение атрибута народности, как принадлежность народного быта, хотя это приписывается обыкновенно славянофилам. Но такое отношение к православию есть, конечно, бессознательное над ним кощунство, которое позднее, освободившись от гипноза народобожия, Толстой заменил сознательным кощунством, им он как будто мстил православию за свою же собственную пред ним вину.

Наиболее важным и принципиально интересным является вероучительный мотив проповеди опрощения — ее связь с христианством. Известно, что Толстой опирается при этом почти исключительно на заповеди Нагорной проповеди, к которым он сводит почти все христианство. В учении об опрощении Толстым снова ставится и обостряется проблема христианского аскетизма . Огромное значение толстовства, как мировоззрения аскетического, состоит в обострении этой проблемы, заглохшей в общественном сознании в наш век утилитаризма, эвдемонизма и материализма. В этом пункте толстовство, по-видимому, наиболее сближается с христианством, притязая быть подлинным, очищенным от исторических наростов христианским учением, но в нем же оно глубоко отличается от христианства, несмотря на всю видимость этого сближения. Провести разграничительную линию между толстовством и христианством в этом вопросе представляется делом далеко не легким. Вместе с тем с этим учением неразрывно связан огромной важности вопрос о религиозной ценности культуры. Вот почему учение об опрощении мы считаем самой важной и интересной стороной мировоззрения Толстого, нервом всего его религиозного дела.

V.

В Евангелии, да и во всем Новом Завете постоянно повторяется одна мысль: не премудрым и разумным века сего открыты тайны Царствия Божия, но младенцам (Мф. 11, 25; Лк. 10, 21). Детям принадлежит Царствие Божие (Мф. 9, 14; Мк. 10, 14; Лк. 18, 16). «И сказал (Господь): истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в царствие небесное» (Мф. 18, 3). «Кто не примет царствия Божия как дитя, тот не войдет в него» (Мк. 10, 15; Лк. 18, 17). Что значат эти слова? Сначала легче определить, чего они не значат. Господь, посылая учеников на проповедь, говорит им: «Вот, Я посылаю вас как овец среди волков: итак, будьте мудры как змии и просты как голуби» (Мф. 10, 16). Значит, голубиная простота не предполагает непременно простоты ума, но может сочетаться со змииной мудростью, быть может, даже предполагает, обусловливает ее. Эта простота, очевидно, не есть наивность неведения или простоватость — детский ум у взрослого человека. От такого апофеоза глупости, опрощения ума не даром предостерегается, в лице коринфской общины, весь христианский мир апостолом Павлом: «Братия! не будьте дети умом: на злое будьте младенцы, а по уму будьте совершеннолетни» (1 Кор. 14, 20).

Итак, евангельская простота или детскость имеет не эмпирическое, но религиозно-метафизическое значение. Простота есть религиозное здоровье души, в противоположность ее болезненной сложности, следствию греха. Детскость есть непорочная чистота Божьего создания, в котором не обнаружила еще своей губительной силы стихия греха, в этом и состоит неотразимая прелесть и очарование детей [99] Это очень умел чувствовать Л. Н. Толстой, который посвятил детству один из дней (8 сентября) «Круга Чтения» (стр. 196—199). Эти страницы принадлежат к наилучшему, что в нем есть. . Эта детская чистота таит в себе возможность беспредельного роста, развития, усовершенствования, с особой высшей, безгрешной мудростью. Эту мысль о высшей, непорочной мудрости детства пытался выразить Достоевский в сверхъестественно гениальном своем «Сне смешного человека » ; он подходит к этому же вопросу и в своем «Идиоте». И не тот же ли мотив встречаем мы и в иконописи, где предвечный Логос, Бог-Слово, изображается обыкновенно в виде младенца или отрока?

Ставя детское состояние души коренным условием вступления в Царствие Божие, спасения, Евангелие разумеет, очевидно, восстановление первозданного состояния души, еще не познавшей добра и зла с их мучительной сложностью и знающей только одно простое добро. В этом смысле простота есть центральное понятие христианства. Спасение есть освобождение от греха, возвращение творения к его началу, хотя и после опыта зла. Возможно ли это для человека? Но «невозможное человекам возможно Богу» (Лк. 18, 27), ведь для того и приходил на землю Христос, чтобы положить начало новой жизни, новой твари, показать в Себе Отца и возвратить Ему заблудших и погибших детей. Детской простоте в Евангелии противополагается «мир» с его непростотой и греховной сложностью, которая, когда проникает в душу, то разлагает ее простоту, искажает ее. «Мир» в этом смысле есть стихия греха, страстей, порока, хаоса, в котором все перемешано, все сложно и нет ничего цельного. Любовь к этому миру есть «вражда против Бога». Об этом «мире» сказано: «кто любит мир, в том нет любви Отчей» (1 Ин. 2, 15). Это не тот мир, который предназначен Богом для насаждения в нем рая, и для спасения которого он послал Сына Своего: «Так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий, верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную. Ибо не послал Бог Сына Своего в мир, чтобы судить мир, но чтобы мир спасен был чрез Него» (Ин. 3, 16-17). Но тут же говорится: «Мужайтесь: Я победил мир» (Ин. 16, 33). Иногда эти оттенки понятия о мире как Божьем творении и стихии греха, совмещаются в одном тексте, как в Прологе Евангелия от Иоанна: «В мире был, и мир чрез Него начал быть, и мир Его не познал» (Ин. 1, 10).