Альберто Мангель - Curiositas. Любопытство

У меня туманное представление о деньгах. Ребенком я не видел реальной разницы между бумажными деньгами в моей «Монополии» и купюрами, появлявшимися из маминой сумочки, различие было лишь условным: одни использовались, когда я играл с друзьями, другие – когда родители играли в карты по вечерам. Художница Жоржина Ю рисовала свои так называемые «банкноты» на туалетной бумаге и расплачивалась ими за консультации психиатра.

Деньги как символ ценности товаров и услуг всюду утрачивали это качество, едва их успевали изобрести, и превращались в собственное мерило: деньги, равноценные деньгам. Зато литературные и художественные символы, наоборот, открывают неограниченные возможности, поскольку символизируют реальные вещи. В буквальном прочтении «Король Лир» – это история старика, потерявшего все, что у него было, но наше восприятие этим не ограничивается: поэтическая реальность повествования неизживаема и эхом отражается в событиях нашего прошлого, настоящего и будущего. А долларовая купюра – всего лишь долларовая купюра: выпущена ли она Федеральным резервом США или нарисована представительницей наивного искусства, за ее бумажной поверхностью иной реальности нет. Филипп VI, король Франции, говорил, что любая вещь будет стоить столько, сколько он скажет, потому что он – король.

Некоторое время назад один мой друг, смыслящий в финансовых делах, попытался растолковать мне прописную истину: баснословных сумм, упоминаемых в связи с внутринациональными и межнациональными сделками, в действительности не существует – это условность, принимаемая на веру, подкрепленная путаной статистикой и предсказаниями оракулов. В его изложении получалось, что экономическая наука – это относительно успешный жанр фантастической литературы.

Деньги – это «застывшее желание», как сказал Джеймс Бьюкен в своей замечательной книге о смысле денег: «воплотившееся желание», которое «вознаграждает воображение, как любовная близость». В древние века, объясняет Бьюкен, «казалось, что деньги подкреплены редкими и прекрасными яствами, эффект и свойства которых были таковы, что люди могли о них только мечтать». Позднее они попросту обеспечивались «властью сообщества» – сначала правителей, затем торговцев, а потом банков.

Ложные верования рождают чудовищ. Вера в пустые символы может стать почвой, на которой будет процветать финансовый бюрократизм с его схемами, действующими по принципу «как повезет», и волокитными инструкциями, с замысловатыми положениями и страшными карами, предусмотренными для большинства, с обходными методами учета и неприличным обогащением избранных счастливчиков. Время и энергия, затрачиваемые на спутывание и распутывание мировой финансовой системы, превращают в ничто труды прожектеров в гулливеровской Академии, где свои бюрократы в поте лица извлекали солнечные лучи из огурцов. Бюрократия заражает всех в обществе, даже тех, кто населяет мир иной. В седьмом круге Ада грешники, повинные в насилии над естеством, должны пребывать в постоянном движении, а иначе, как сообщает Данте Брунетто Латини, если «кто из казнимых с нами / Помедлит миг, потом лежит сто лет, / Не шевелясь, бичуемый огнями». Зачем – объяснения нет, как и в случае большинства бюрократических процедур.

Во время экономического кризиса 2006 года в Аргентине, когда такие банки, как канадский Скошибанк и испанский Банко де Сантандер, закрылись в одну ночь, украв у тысяч людей их сбережения, целые прослойки аргентинского среднего класса лишились крова и были вынуждены просить милостыню на улицах. Разумеется, никто больше не верил в справедливость гражданского общества. В утрате идеологии и веры в правовые структуры виноваты были международные финансовые гиганты с их ориентацией на быструю прибыль и ведомственную коррупцию. Надо сказать, что совсем не сложно оказалось коррумпировать «высшее общество», армию и даже профсоюзных лидеров, которым большие и малые подачки доставались de facto от каждой сделки. В то же время не забывали о своей выгоде и кредиторы. Даже после кошмара военной диктатуры, когда казалось, что из Аргентины выкачан весь финансовый и интеллектуальный потенциал, они неплохо наживались. С 1980 по 2000 годы (согласно показателям мирового развития Всемирного банка за 2011 год) частные заимодатели латиноамериканских правительств получили 192 миллиарда долларов в качестве процентов. За тот же период Международный валютный фонд выделил Латинской Америке 71,3 миллиарда долларов и получил назад 86,7 миллиарда, то есть его прибыль составила 15,4 миллиарда.

Более чем за полвека до этого, во время своего длительного пребывания на посту президента Аргентины, Перон любил хвастаться, что, как диснеевский Скрудж Макдак, больше «не может ходить по коридорам Центрального банка, потому что они все забиты слитками». Но когда в 1955 году он бежал из страны, оказалось, что золото под ногами уже не лежит, зато Перон «засветился» в верхних строках всемирных рейтингов богачей. После него разграбление продолжилось с еще большим размахом. Деньги, которые Аргентина неоднократно одалживала у МВФ, прикарманивала та же пресловутая шайка: министры, генералы, бизнесмены, промышленники, парламентарии, банкиры, сенаторы – всем аргентинцам известны их имена.

Отказ МВФ продолжать вливания обусловливался твердой уверенностью, что их попросту вновь украдут (ворам хорошо известны воровские привычки). Но это не могло утешить сотни тысяч аргентинцев, оставшихся без пропитания и крыши над головой. Во многих районах люди стали обмениваться товарами и некоторое время поддерживали «параллельную экономику», что позволяло им выживать. Как выпечка и шитье, поэзия также сделалась валютой: авторы писали стихи за еду, а статьи за одежду. Какое-то время импровизированная система работала. Потом кредиторы вернулись. [392]

Историки во времена Манфреда не были так же снисходительны к нему, как Данте. В конце XIV века Леонардо Бруни всячески подчеркивал то обстоятельство, что Манфред был «бастардом, присвоившим королевское имя вопреки воле родни». Живший почти в одну эпоху с Манфредом Джованни Виллани писал, что он был «беспутным, как и его отец, <���…> наслаждался обществом шутов, придворных и куртизанок и всегда носил зеленые одежды. Он был расточительным (и) жил, как эпикуреец, у которого нет забот ни о Боге, ни о святых – только о радостях телесных» [393]. Как будто не скупость – грех Манфреда, а расточительство, как у Стация (о нем речь пойдет позже).