Айн Рэнд - Романтический манифест

Почему?

Натуралисты ни разу не дали на этот вопрос ответа, который был бы рациональным, логичным и непротиворечивым. Зачем писателю фотографировать все подряд и без разбора? Просто потому, что то-то и то-то «действительно» случилось? Фиксировать реальные происшествия — работа репортера или историка, а не писателя. Чтобы просвещать и образовывать читателей? Это задача научной и научно-популярной, а не художественной литературы. Улучшать жизнь людей, показывая, как они несчастны? Но здесь уже есть оценочное суждение, нравственная задача и нравоучение, а доктрина натурализма все это запрещает. Кроме того, чтобы улучшить что-либо, нужно знать, в чем должно состоять улучшение, а значит, понимать, что есть благо и как его достигнуть. Такое понимание, в свою очередь, предполагает целую систему оценочных суждений, этическую систему, что для натуралистов неприемлемо.

Таким образом, позиция натуралистов сводится к предоставлению писателю полной свободы в отношении средств , но не целей . Выбор, творческое воображение и оценочные суждения допустимы в том, как изображается тот или иной предмет, но не в том, что именно изображается, — в стиле, в образах, но не в сюжете , не в самом предмете литературы. Ее предмет — человека — не разрешается рассматривать или показывать избирательно. Человек должен приниматься как данность, неизменяемая и неподсудная, как статус-кво. Однако мы наблюдаем, что люди меняются и что они отличаются друг от друга, — кто же в таком случае определяет человеческий статус-кво? Неявный ответ натурализма — все, кроме самого писателя.

Писатель, согласно доктрине натурализма, не должен ни судить, ни оценивать. Он не творец, он лишь секретарь, записывающий за хозяином — остальным человечеством. Пусть другие выносят суждения, принимают решения, выбирают цели, пусть они сражаются за свои ценности и определяют путь, судьбу и душу человека. Писатель — единственный изгой, единственный дезертир, не участвующий в битве. Он не должен рассуждать почему, — лишь поспешать за хозяином с блокнотом, записывая все, что тот продиктует, подбирая любые перлы и любые мерзости, которые тому вздумается обронить.

Что касается меня, то я слишком уважаю себя, чтобы заниматься такого рода работой.

На мой взгляд, писатель — это соединение золотоискателя и ювелира. Он должен открыть потенциал души человека — золотую жилу, — добыть золото и затем изготовить венец, настолько великолепный, насколько позволяют его способности и воображение.

Точно так же, как, стремясь приобрести материальные ценности, люди не перерывают городские свалки, а отправляются за золотом в дикие горы, те, кому нужны ценности интеллектуальные, не сидят у себя на заднем дворе, а отважно пускаются на поиски благороднейших, чистейших, ценнейших элементов. Мне не доставило бы удовольствия смотреть, как Бенвенуто Челлини лепит куличики из песка.

Именно избирательность в отношении предмета изображения — как можно более суровую, строгую, беспощадную избирательность — я считаю первейшим, важнейшим и самым главным аспектом искусства. Применительно к литературе это означает избирательность в отношении повествования , то есть сюжета и образов персонажей, то есть людей и событий, о которых писатель решил рассказать.

Сюжет — не единственный атрибут произведения искусства, но это его фундаментальный атрибут, цель, по отношению к которой все остальные атрибуты — средства. Тем не менее в большинстве эстетических теорий цель — сюжет — исключается из рассмотрения, и только средства считаются эстетически значимыми. Такие теории исходят из ложной дихотомии и утверждают, что тупица, изображенный техническими средствами гения, предпочтительнее богини, изображенной техникой любителя. Я полагаю, что и то и другое оскорбляет чувство прекрасного; но если второй случай — это всего-навсего эстетическая некомпетентность, то первый — эстетическое преступление.

Дихотомии целей и средств не существует, им нет необходимости конфликтовать между собой. Цель не оправдывает средства — ни в этике, ни в эстетике. А средства не оправдывают цели: изображение бычьей туши не оправдано эстетически тем, что в него вложил свое живописное мастерство великий Рембрандт.

Это полотно Рембрандта можно считать символом всего того, против чего я выступаю в искусстве и литературе. В семилетнем возрасте я не могла понять, почему кому-то хочется рисовать снулую рыбу, мусорные баки или толстых крестьянок с тройными подбородками, а кому-то нравятся такие картины. Сегодня мне известны психологические причины подобных эстетических феноменов — и чем больше я знаю, тем сильнее мое неприятие.

В искусстве и литературе цель и средства, или предмет и стиль, должны быть достойны друг друга.

То, что не заслуживает рассмотрения в жизни, не заслуживает и воссоздания в искусстве.

Нищета, болезни, беды, пороки, все отрицательные стороны человеческого существования — законные предметы изучения в жизни, для исправления которой их надо понять. Однако нельзя созерцать их ради самого этого процесса. В искусстве и литературе отрицательное достойно воссоздания только в соотнесении с чем-либо положительным, в качестве фона, контраста, средства подчеркнуть это положительно е, — но не в качестве самоцели. «Сочувственное» исследование испорченности, которое сегодня считается литературой, — тупик и надгробная плита на могиле натурализма. Даже если виновники все еще ссылаются в свое оправдание на то, что эти рассказы — «правда» (в большинстве случаев — нет), такого рода правда относится к разряду психиатрических историй болезни, а не к литературе. Изображение прорванного нагноившегося аппендикса может украсить собой учебное пособие по медицине, но не картинную галерею. А нагноившаяся душа — гораздо более отталкивающее зрелище.

Не нужно объяснять, почему нам хочется и нравится созерцать человеческие ценности , добро — величие, ум, мастерство, добродетель, героизм. Объяснения и оправдания требует желание пристально рассматривать зло ; это же относится и к исследованию посредственности, ничем не замечательных, банальных людей и явлений, всего того, что бессмысленно и глупо.

В семилетнем возрасте я отказалась читать детский аналог натуралистической литературы — рассказы о своих сверстниках, которые могли бы жить по соседству. Это было смертельно скучно. В жизни подобные люди меня не интересовали, и я не видела причин считать, что их литературные образы чем-то интереснее.

Моя точка зрения и сегодня такова, с той только разницей, что теперь мне известно ее полное философское обоснование.