Александр Дугин - Тамплеры Пролетариата

В сущности, не менее дикие тайны и не менее страшные бездны хранят в себе и другие планеты, кое-какие из них, заметим, названы совершенно неправильно.

Индийская Шукра, арабская Зухра, греческая Афродита, тольтекский Кетцалькоатль, латинский Люцифер — таинственная революционная реальность, пугающая, влекущая, садически жестокая и исполненная анормальной неги. Богиня, ее присутствие, ее таинство, ее потерянное в лабиринтах вырождения страждущее сумасшедшее потомство. Космическое подполье, альтернативный полюс, план по перевороту земного шара, как клепсидры. Typus Mundi таинственного алхимического текста, расшифрованного Эженом Канселье.

Астрология против астрологии. Взрывная реальность ослепительного откровения против занудливой и сервильной профанации оккультистских дельцов и стареющих дамочек с расшатанной психикой. Северный Полюс эклиптики, в конечном счете, есть порождение только мужских планет. Плод их заговора. Но до патриархата существовала более древняя и более сакральная цивилизация — эра Матерей. И не случайно в некоторых языках (в том числе немецком) солнце — женского рода, die Sonne. Не есть ли это шифрованное указание на то, что истинный полюс эклиптики и высшее «я» солнца лежат с обратной стороны шара тверди? Где-то в окрестностях Южного Креста… Если это так, то наше дело восстановить справедливость. И тогда мы увидим Venus Victrix во всем ее невозможном, ослепительном сиянии. Медная Дева, которую не может вместить Вселенная. Коронованная диадемой льдов в лучах женского солнца. Солнце — ее одежда, ее облачение, ее золотая парча. От красно-зеленой меди до философского золота рукой подать. Выбелить лицо Латоны и разорвать все книги. Детская забава.

А русским следует серьезно призадуматься относительно своего происхождения… Дети какой матери — мы? Не той ли самой?

Cтатья написана в 1995 г., впервые опубликована в ж-ле «Наука и религия» в 1995

"Andromaque, je pense a vous" — "Андромаха, я думаю о Вас". Так начинается знаменитое стихотворение Шарля Бодлера «Лебедь». Евгений Головин, гениальный знаток творчества "проклятых поэтов", указывал на то, что величие Бодлера проявляется уже в обращении к Андромахе на «Вы». С самого начала этих строф обнаруживается вибрация дистанции , которая является смыслом всего стихотворения. Это — дистанция между поэтом и Вдовой, символом Абсолютной Печали. Одновременно, это дистанция между самой Вдовой и утраченной полнотой брака с героем Трои. Трое покровительствовал Аполлон, гиперборейский бог. В победе ахейцев — триумф банального. Поражение Трои — утверждение великой дистанции и начало парадокса. Афродита — прекрасней Геры и тоньше Паллады… Даже если за это заплатят гибелью великого города… Потомки Трои, изгнанники, скитальцы позже основывают Рим. И мстят. «Илиада» не закончена. Римский пурпур дописал еще несколько томов, но этот царственный пурпур вскормлен скорбью, острым ощущением утраты, нищеты, обездоленности. Ромул и Рем, несчастные подкидыши, из-под звериных сосков поднимающиеся для покорения вселенной.

Андромаха, некогда жена славнейшего мужа, отданная на произвол мелкого ахейского тирана. Это — Пистис София, упавшая в бездну материи из светового эона, это — изгнанная Шекина, лишенная внимания Короля. Мысль об Андромахе будит в Бодлере другое воспоминание — воспоминание о лебеде. Гордая белая птица, сбежав из клетки дешевого зверинца, влача свои крылья по грязной пыли, в пересохшем ручье в отчаянии вздымала пыль, изгибая снежную тонкую шею.

Небеса пусты и невзрачны. Лишь дым с парижского вокзала оживляет их безразличный холод. Возможно, обесчещенная, проклятая, райская птица бросала вызов самому Богу…

Андромаха, Белая Вдова, Белая, как бежавший из зверинца, но обреченный лебедь, становится Черной Женщиной, о которой пророчествуют загадочные слова Библии: " Я черна, но я прекрасна ". Африка — черная родина. Кеми, черная земля, королевское искусство… В другом месте Бодлер говорит: " для тебя я все золото превращу в свинец ". Всю луноглазую и туманную Европу — в роскошную Африку. Некоторые комментаторы считают, что здесь Бодлер намекает на свою темнокожую возлюбленную. Кто знает, сливались ли в его абсолютном сознании земная женщина и великий алхимический принцип?

В первом посмертном издании "Цветов Зла" Теофиль Готье писал, что Бодлер принадлежал к людям, которые думают сложно, а потом в тексте или беседе стараются упростить продуманное, чтобы сделать его понятным. (Это не всегда им удается). Большинство же людей, наоборот, мыслит банально, но иногда, чтобы казаться умными, сознательно усложняет свои примитивные построения. Быть может, «негритянка» Бодлера — это и символ, и конкретная, живая актриса одновременно. А может быть, она еще при этом и нечто третье? "Тайная посланница звезды Бетельгейзе", например, как сказал бы Жан Парвулеско.

"Проклятых поэтов" магически притягивала нищета, скорбь, обреченность, обездоленность. "El Desdichado" Нерваля и его "Христос в Гефсиманском саду" — мистический манифест всех «проклятых». Меня поразила деталь кончины Нерваля — он повесился на улице, ближе к утру, когда небо уже начинал заливать безобразно свежий рассвет. Лебедь Бодлера ускользнул из зверинца тоже на рассвете — " в час, когда пробуждается Труд" . Утро для познавших тайну дистанции часто бывает невыносимым. Королевских детей раньше прятали в погреб, а герметики предупреждали, что материю философского камня нельзя подставлять солнечным лучам — в противном случае Великое Делание будет сорвано. Когда луч псевдозари непреображенного, ветхого мира падает на " аквитанского принца, чья башня разрушена " ("El Desdichado"), он страдает, как трансильванский вампир.

В поэзии логика обратна логике обыденного. Тот, кто спасается от бури и достигает берега, проигрывает и теряет все. "Потерпевший крушение" — вот истинно выигравший. Поэт, как Шива, выпивший яд Калакуту на дне мирового океана, заворожен самой низшей точкой Бытия. Он провидит в ней спасительную мистерию. Дно Зла дает поэту эталон для измерения онтологии, вкус метафизической дистанции, постижение пропорций. Банальные существа боятся Дна. Они всячески избегают его. Но низ подтачивает их изнутри, пока не выест душу. Нет ни одного святого, который миновал бы искушения Ада. Нет ни одного спасенного, который не познал бы таинства греха. «Добропорядочные» вне спасения и вне поэзии. Они — исторический антураж, картонные декорации…