Сергей Волков - Почему РФ - не Россия

более существенную роль, чем она, так как имели большее влияние во властных

сферах. Эта среда весьма остро реагировала на планы ликвидации мавзолея,

возвращение имени Санкт-Петербургу, частичный вывод из обращения слова

«товарищ», редкие случаи (в том числе и в сопредельных странах) сноса памятников

деятелям большевизма (что трактовалось как недопустимый «вандализм»). Крайне

враждебное отношение вызвало у неё, конечно, и введение «Дня народного единства»

вместо 7 ноября: в газетах (причем, что характерно, даже в правительственных)

печатались подборки «мнений читателей» с осуждением этой акции и затем ежегодно

с удовлетворением отмечалось, сколь малое число опрошенных признает этот день и

сколь большое остается верно дню революции. Поскольку после 1991 г. значимые в

общенациональном масштабе СМИ придерживались именно такой линии, а власти свои

шаги типа замены 7 ноября на 4-е никак, стесняясь их, никак не рекламировали, не

приходится удивляться, что они не были популярны. Вообще в результате того, что

«державность» все эти годы считалась дурным тоном, а советские ценности,

напротив, консервировались и властью, и той средой, о которой шла речь выше,

население оказалось воспитанным в духе как бы «скромного социализма»: если до

60% и более при опросах ностальгировали по доперестроечным временам и в той или

иной степени одобряли революцию и советский режим, то «великодержавно» настроена

была только треть.

Хотя публицистика коммунистов и левых демократов была полна инвективами по

адресу вроде бы заправляющих делами в стране каких-то «правых радикалов»,

«ультралибералов», «радикальных антикоммунистов» и т.п., никаких вообще правых

на политической сцене ни при Ельцине, ни при Путине вовсе не было. Ни среди

людей власти, ни среди сколько-нибудь влиятельных идеологов и деятелей СМИ, ни

даже среди «крупных капиталистов» не было ни одного человека, действительно

придерживавшегося последовательно правых взглядов, а тем более антикоммуниста.

Этих «правых либералов», многим мерещившихся как кошмар, никогда не

существовало. Те, кто был у нас известен как «демократы» все были в той или иной

степени левыми. В качестве «правых» выступали: Гайдар, из неприязни к ЛДПР

готовый бросится в объятия коммунистов, «олигархи», требовавшие от Ельцина

полюбовно договориться с Зюгановым, Березовский, собиравшийся создавать не

какую-нибудь, а социалистическую партию, Хакамада, после изгнания из Думы

заявившая, что в сущности, всегда была левой, Ходорковский, финансировавший КПРФ

— такие-то в стране нашлись «антикоммунисты». Оказалось, что даже учебные

пособия Высшей школы экономики (вроде бы средоточия либеральной экономической

мысли) пишутся «левыми» марксистами, которые не любят СССР, но почитают

социализм и последний термин применительно к советской практике именуют не иначе

как с приставками: «государственный», «тоталитарный», «советский»,

«казарменный»). Это в сознании оттертой от власти части коммунистов советские

выкормыши из их собственной среды, назначенные старшими товарищами банкирами и

предпринимателями, могли виделись либералами и капиталистами. Но с возможностью

действительно либерального развития власти покончили в самом начале — в

1989–1992 гг., лишив 3–4 миллиона людей, способных делать дело, шансов на успех

и поставив вне конкуренции несколько тысяч своих (далеко не всегда

конкурентоспособных в нормальных условиях). Потому и капиталисты получились

весьма специфические, всегда готовые поменять свой бизнес на положение в

номенклатуре и как переименовали они свои министерства в ОАО, так по первой

команде превратить их обратно в министерства (а кто помельче — стать

директорами). Борьба власти с оппозицией — как коммунистической, так и

демократической все эти годы была борьбой «внутривидовой». Поэтому в том, что

касается советского наследия, они были вполне единомысленны.

Если ни власть, ни демократическая оппозиция не стремились избавиться от

советско-коммунистического наследия, то тем менее, естественно, склонна была

делать это «патриотическая» — по существу национал-большевистская оппозиция. На

постулатах национал-большевизма, которые удалось внедрить в массовое сознание, и

базировалось, в сущности, восприятие компартии, обеспечивавшее ей в 90-х

заметную популярность. Постулаты эти (разнившиеся по форме выражения вплоть до

полного противоречия в зависимости от среды, где распространялись) сводятся к

тому, что: 1) коммунизм есть органичное для России учение, 2) коммунисты всегда

были (или, по крайней мере, стали) носителями патриотизма и выразителями

национальных интересов страны, 3) ныне они — «другие», «перевоспитавшиеся», —

возглавляют и объединяют «все патриотические силы» — и «белых», и «красных»

(разница между которыми потеряла смысл) в противостоянии с «антироссийскими

силами», 4) только на основе идеологии «единства советской и досоветской

традиции» и под водительством «патриотического» руководства КПРФ возможна

реинтеграция страны и возрождение её величия.

Национал-большевизм, протаскивающий советско-коммунистическую суть в

национально-патриотической упаковке, имел гораздо большие шансы быть воспринятым

неискушенными в идейно-политических вопросах людьми, чем откровенно красная

проповедь ортодоксов, и представлял тогда более перспективный тип национализма,

чем «новый русский национализм», с которым он в отдельных аспектах схож.

Родоначальником национал-большевизма является, конечно, Сталин — такой, каким он

становился с конца 30-х годов и окончательно заявил себя в 1943–1953 гг. Режим

этого периода был первым реально-историческим образчиком

национал-большевистского режима. В дальнейшем национал-большевистское начало

присутствовало как одна из тенденций в среде советского руководства: после

Сталина патриотическая составляющая была выражена слабее, у «постсоветских»

национал-большевиков она была представлена значительно сильнее, но все равно

речь шла лишь о степени, о градусе «патриотизма» одного и того же в принципе

режима. Вопреки утверждениям как некоторых апологетов сталинизма, так и его

левых же противников, Сталин никогда не переставал быть ни левым, ни

коммунистом. Дело даже не столько в том, что он оставался социалистом, сколько в

том, что он оставался именно большевиком. То есть человеком, который неотделим и

от самой большевистской революции, и от всех её других деятелей, и от откровенно