Сергей Кургинян - Суть времени. Том 1

И вот эти все заклинания называются спасением капитализма? Господин Шувалов пишет: «Если мы говорим про собственность и защиту институтов собственности, про судебную систему, про инфраструктуру, которая обеспечивает бизнес, про другие вопросы, то политики должны как раз называть эти ценности».

Почему инфраструктура, которая обеспечивает бизнес, и прочее называются ценностями? Это что за аксиология? Я года полтора занимался аксиологическими исследованиями — протоаксиологией в Древнем мире, классическим аксиологическим периодом, который кто-то начинает с Канта, кто с кого. При чем тут ценности?

Но если говорить о мироощущении, то в этой группе — мироощущение какой-то такой благодати. Она не слышит, как воют другие группы. Она не слышит, что собирается вокруг нее, как к ней относятся. Власть не понимает, что нельзя стать «президентом надежд» ни через 4 года президентства, ни, тем более, через 8–10. Что нужно как-то объясняться со своим обществом, и не на этом птичьем языке.

Соорудили самый глупый тип периферийного капитализма, поэтому он начал обваливаться. Периферийного, беспомощного капитализма — в момент, когда капитализм начал заваливаться во всем мире, когда он теряет легитимацию. Заговорили о модернизации в тот момент, когда с модерном происходит что-то нехорошее. И так далее.

Что такое элита, которая все это устраивает? Это элита, находящаяся в глубочайшем отрыве от широких общественных масс. Что делать? Противопоставить элите сами эти широкие массы? А массы ничего не могут. Они наголосовались, они донадеялись. И теперь, когда они перейдут от надежды к разочарованиям, они все это просто грохнут.

У нас отвратительное государство — гнилое, не просто коррумпированное, а криминальное по своей сути. У него есть масса сквернейших характеристик. Но оно есть. И единственное оправдание ему заключается в том, что в лоне всей этой гадости, может — поверьте мне, может — сформироваться что-то здоровое. Большие социальные общности, новые классы, новые крупные социальные группы. Внутри этой гадости существует общество, не больное до конца, не мертвое.

Россия — очень живая страна. Гораздо более живая, чем какая-нибудь Германия или Франция. И в ней возможно формирование новых больших социальных общностей. Но если государства завтра не будет, то эти общности не успеют сформироваться… У матери в животе ребенок, а сама-то она и пьет, и делает еще бог знает что, и больна, но если она умрет не через 2 года, а через 8 месяцев или 6, то ребенок не родится. Ничего не будет. Будущего не будет.

Оправдание гниению не в том, что оно есть «вставание с колен» или что-нибудь в этом роде… Оно отвратительно. Все это сползание, гниение отвратительно. Но если альтернатива ему — быстрое обрушение, то пусть оно лучше погниет. И в этом смысле, конечно, не высокая литература здесь пригодна, а всем знакомый фильм «Белое солнце пустыни», в котором Сухова спрашивает один из представителей «бригады» (как сейчас бы сказали) Абдуллы: «Ты как хочешь — умереть сразу или помучиться?» Сухов отвечает: «Лучше помучиться».

Лучше погнить, чем вот так сразу рухнуть. И когда я в 2008 году стал понимать, что это все пахнет новым быстрым обрушением… то лучше погнить. Но «лучше погнить» не значит, что надо гнить. Надо взмывать… И никто об этом не говорит. Ни Шувалов, ни Юргенс. Просто Юргенс про свою демократизацию, модернизацию, «без которой нам не жить», говорит на языке перестройки, которая обрушит все в два года. А Шувалов говорит на языке гниения.

Нет раскола на национальный капитал и на капитал антинациональный! Есть скромная полемика между людьми, пришедшими на юбилей Гайдара. Между Институтом экономики переходного периода Гайдара и Институтом Юргенса. Ничего больше нет. Это всё «девочки надежные, проверенные, большевички с 17-го года». Это всё одна примерно компания. Это победившая группа либералов, часть из которых хочет, чтобы процесс шел медленно (чтобы вот так вот гнило), а часть считает, что неплохо бы и обрушить.

А еще у них есть противники, которые вообще говорят, что желательно элиту экспортировать из других стран. И это говорится всерьез. И называется это националистической оппозицией. Понимаете? Вот рельеф! Вот реальная карта, которая лежит на столе. И всему этому надо дать бой.

Соответственно, мы ведем разговор о своем проекте, а также о проекте «Модерн» и прочем. Зачем нужен этот разговор? Зачем нужен вообще этот разговор о модерне и его альтернативах? При том что в сколь-нибудь нормальной социально-политической ситуации такой разговор, вообще-то говоря, есть удел небольших философских групп. А затем он нужен, что ситуация ненормальная.

Страна потеряла смысловые опоры, смысловой каркас. У нее действительно сломан хребет. В мозгах — полный хаос. Это называется когнитивный хаос, аксиологический (господин Шувалов под ценностями имеет в виду инфраструктуру бизнеса, но мы знаем, что ценности — это другое, «аксио» — то, что наполняет нашу жизнь духовным, человеческим содержанием), культурный и иной. В условиях этого хаоса, этого вакуума люди мечутся. Они утратили опоры, существующие в нормальном обществе, которому не ломали хребет. Они понимают, что они тонут, и пытаются нащупать опору, нащупать какие-то точки. И хватаются за любые соломины, потому что нет готовности к формированию смыслового каркаса на месте этого клубящегося сумбура (про Шостаковича когда-то, в эпоху борьбы с космополитизмом, писали: «Сумбур вместо музыки»).

В этих условиях найти мировоззренческие основания безумно трудно. Надо помочь. Надо успеть выиграть эту борьбу. Надо навести в сознании порядок раньше, чем наши противники поселят туда окончательный хаос. И от того, что этот хаос будет не либероидного, а какого-нибудь другого образца, лучше не будет. Не будет.

Наши псевдонационалисты — как я их называю, «уменьшительные националисты» — говорят о том, что они всё ждут, когда 2% населения выйдет на улицы и учредит новое государство. Вот если эти 2% населения выйдут с тем содержанием в мозгах, с теми «тараканами», которых в мозгах уже поселили (а новые постлибероидные «тараканы» ничем не лучше либероидных, они еще сквернее)… Вот если эти 2% начнут учреждать государство, имея все это в мозгах, то государства не будет. Ни плохого, ни хорошего. Ни фашистского, ни либерального. Никакого. И это надо понимать.

Почему в этой ситуации нужно обсуждать проект «Модерн»? Потому что идеологические основания, которые ищут наши граждане, должны быть полноценными. Полноценными. А карта, которую мы даем гражданам, — карта маршрутов, по которым они могут двигаться, — должна быть не фиктивной. Не сказкой про Алису в стране чудес, а натуральной картой имеющихся на сегодня идеологических местностей: регионов, территорий, морей и речек. Нам нужна реальная, интеллектуальная, идеологическая топография, без которой не выжить, не построить мировоззрение.