Сергей Кургинян - Суть времени. Том 2

И вот на этапе этого становления особо опасны два соблазна.

Первый — соблазн иерархии. Он называется «соблазн славы». Я уже приводил высказывание одного продвинутого православного священника: «Бес — он, милый, не дурак. Ему энергия самому очень трудно дается, поэтому сначала он вербует на теле, а потом на славе. Сначала на „Бриони“ и дорогих часах, а потом — на мигалках. А вот когда уже это не получается, тогда он по-серьезному начинает работать». Так вот, он указал просто первые два соблазна.

Кстати, я здесь хотел сказать и о православии, и о религии вообще — в пределах того, что мы будем делать, я надеюсь, что мы здесь продвинулись дальше других… Никакой Сверхмодерн, никакой новый Красный проект не будут построены на конфронтации с религией вообще и православием в особенности. А в принципе — с религией вообще. Мы считаем этот конфликт глубоко бессмысленным, православие — величайшим мировым духовным учением, внесшим фантастический вклад в русскую культуру, в русскую идентичность. При этом я напоминаю, что в эпоху СССР никто не называл нас «советскими» за рубежом, все нас называли «рашн». Вот во все это православием внесен огромный вклад. Вклад этот определяет место России в мире и ее особую роль в мире. Без этого вклада России нет.

Ничего тут не может быть пересмотрено как по причинам высшего духовного характера, так и по причинам глобальным, геополитическим и любым другим.

Русские — часть Запада, хотя бы христианского. Если христианский мир — это Запад, то русские — часть Запада. Но русские — альтернативная часть Запада, потому что они православные. Это христианство — и поэтому это Запад. И это другое христианство, альтернативное, и поэтому это альтернативный Запад.

Начинается все гораздо раньше. Первые горизонты, на которых это просматривается (и я тоже уже об этом говорил), — Греция — Рим. Русские, конечно, тяготеют к греческому Западу, а не к римскому. А там есть очень тонкая борьба, там и переплетения богатейшие… Там есть внутренний конфликт. И этот конфликт маркируется на других этажах истории.

Главный вопрос в том, что Запад ненавидит русских не за то, что они другие, а за то, что они его, Запада, альтернатива. Его альтер эго. Так ненавидят только альтер эго.

А не-Запад ненавидит русских за то, что, когда Запад обычный падет, останется русский альтернативный Запад как последний оплот развития.

Поэтому русских хотят добить с двух сторон. Одни — для того, чтобы Запад побыстрее пал. А другие — потому, что они просто ненавидят собственного двойника, собственное второе лицо. Так всегда. Любовь и ненависть противоположны друг другу только в простейших лубках, а на самом деле любовь с ненавистью сплетены. Самая страстная ненависть существует по отношению к чему-то близкому. К далекому (великим восточным культурам) такой ненависти не испытывают. Их уважают со стороны, их, возможно, холодно стремятся добить, но их не ненавидят, как собственную альтернативу.

Взятый русскими марксизм, опять-таки, был альтернативным Западом. Русский коммунизм родился как альтернативное западничество. Петр — это альтернативное западничество. Православие — это альтернативное западничество.

Византия — альтернативное западничество. Это не Китай, не Индия, не Бирма. Это «спор между собою», поэтому особенно острый, особенно судьбоносный спор. Когда показалось, что главный, основной Запад все выиграл, все победил и решил все свои проблемы, в этот момент усилиями многих сил русская альтернатива начала сворачиваться. Моральная капитуляция коммунизма, подписанная Горбачевым, была одновременно и моральной капитуляцией русской альтернативности вообще.

Теперь абсолютно ясно, что этот самый основной Запад, который так гордился содеянным, просто нанес удар одновременно по своему двойнику и по самому себе, как давно хотели нацисты, заявившие, что надо уничтожить двух «ялтинских хищников». Уже в Сан-Ремо они говорили в 1946 году, если мне не изменяет память, что их окончательная цель в этом. И они сейчас близки к решению этой задачи так, как никогда.

В этой ситуации пытаться вычеркивать духовное значение русского православия вообще, выступать с позиций примитивного атеизма — это просто подписывать самим себе смертный приговор.

И тут я перехожу к другой части деятельности, которая одновременно является и проблемой политической философии. Часть, о которой я сейчас говорю, — и деятельность, и политическая философия одновременно.

Я перехожу к направлению «АЛЬМОР» (альтернативные модели развития) — рис. 34.

Вопрос развития сам по себе настолько сложен, настолько открыт, что если мы занимаемся альтернативными моделями развития, то, прежде всего, мы занимаемся развитием как таковым.

Что такое развитие или историчность материального мира? Что такое история элементарных частиц? Что такое история вещества? Что такое история усложнения вещества?

Как история усложнения добиологического мира (то есть его развития) соединяется с историей усложнения биологического мира (то есть эволюцией) и с историей развития человечества (то есть историей как таковой в узком смысле)? Как эти три истории объединяются вместе? Что является «развивателем»? Что именно развивается? И как построена эта диалектика развития — неразвития?

Это же сложнейший вопрос теории систем. Сложнейший вопрос астрофизики. Сложнейший вопрос современной биологии. Сложнейший вопрос современной математики, всего комплекса современных наук.

Теория развития как таковая находится в стадии становления. И внутри этой теории развития очень много места духу. Внутри самой строго научной, самой материалистической теории развития место тому, что мы называем «дух», открыто. Так о чем тут спорить в XXI веке религиозным и нерелигиозным людям?

Каждый видит это по-своему, но все вместе видят одно: видят развитие как восхождение. Мы обсуждали с религиозными людьми, является ли рай высшей ступенью, идет ли восхождение выше рая? Конечно, идет…

Есть огромный спор о том, что такое теория Большого взрыва. Это момент изгнания человека из рая, то есть это история греха (тогда вся Вселенная греховна)? Или это момент сотворения мира? Ведь это две совершенно разные концепции, которые по-разному видят мир и по-разному видят развитие.

Мы должны твердо понимать, что у развития есть враги. Есть силы, которые считают развитие отпадением, грехом, мерзостью. Но есть силы, которые считают развитие высшим благом. И эти силы находятся не в той или другой конфессии, они внутри одной и той же конфессии живут, сосуществуют. Мы должны разбирать внутриконфессиональный диалог, в котором есть место и контрмодерну, и модерну. А главное — и контрразвитию, и развитию.