Сергей Кургинян - Суть времени. Том 3

Мне это напоминает радиационное излучение. Стоит человек, у которого нет ни радиометра, ни чего-то другого. Ему говорят: «Ты же в смертельной опасности!» Он отвечает: «В какой опасности? Солнце светит, взрывов нет, деревья не ломаются. Какая опасность, в чем дело?» Через какое-то время человек заболевает и умирает. И если врачи ему не расскажут, что с ним происходит, он так и не поймет.

Сейчас происходит что-то в этом же духе. Очень трудно мобилизовать людей на противодействие тому, чего они действительно не могут понять, потому что этого не видят. Наше общество колеблется между паникой и героизмом. Вообще, в критических ситуациях очень легко шарахнуться из одного в другое. Я видел бывших спецназовцев, которые сначала кричали: «Это омерзительная страна, „Рашка“! Мы никому не нужны! Как мы здесь будем жить? Скорее! — куда-нибудь в Испанию, во Францию, в маленькие домики, Монтенегро, только бы отсюда, только бы не видеть этой пакости!» — и так далее.

Потом была передача по Ливии, я там что-то сказал про Каддафи и про то, что отсутствие его поддержки нашей страной есть грубая политическая ошибка. И те же спецназовцы уже на следующий день говорят: «Так! Значит, едем туда: бабки собираем, оружие транспортируем (не помню) через Тунис, начинаем хотя бы там воевать!»

Такое шараханье от паники к героизму — это, вообще, свойство неустойчивых систем. На самом деле, между паникой и героизмом один шаг. Паника очень легко превращается в героизм в случае, если люди вдруг видят врага и понимают, что задачи такие-то и такие-то. Страшно то, что непонятно.

«А я, — говорит герой в каком-то советском фильме, — вдруг потом подумал: немец, он же тоже и в школу ходил, и мамкину сиську сосал, значит, бить его можно. А раз можно, то и нужно…» То есть у него вдруг возникло ощущение, что с этим надо бороться, потому что с этим можно бороться, с этим понятно, как бороться, и это абсолютное зло. Если это состояние возникнет, тогда все проблемы будут решены. Но для того, чтобы оно возникло, никаких средств, кроме интеллектуальных, нет. Интеллектуальная эмоциональная оптика — вот что такое сейчас главное оружие борьбы.

В связи с этим совсем не лишне обсудить, что такое фашизм, с которым воевали, физическая война, которая была выиграна… А вот иная война — нет. Это очень серьезный вопрос.

Я с большим вниманием прочитал серию статей Игоря Шафаревича «Гадания о будущем», посвященные развитию. И я понял, что ситуация в невероятной степени усложняется следующим: все, что давало в теоретическом смысле марксистское знание, и все, что находилось рядом с марксизмом (а там рядом-то находилась большая часть философии XX века), — все это было отвергнуто с порога людьми, которые презирали Советский Союз и советское. Они справедливо презирали советско-коммунистическое начетничество (начетничество всегда отвратительно), банальщину и все прочее. А заодно они откинули все остальное. Остались некие либеральные возможности и — иные… Иные кажутся иногда безумно соблазнительными, но они, конечно, не панацея, мягко говоря.

«Существует несколько точек зрения на историю, — пишет Шафаревич. — Все они носят религиозно-мифологический характер. То есть не могут быть рационально аргументированы или проверены сопоставлением с какими-то историческими фактами» . [24] Шафаревич И. Гадания о будущем // Завтра. 11.05.2011.

Но тогда чего они стоят?

Шафаревич: «Древнегреческий поэт Гесиод, живший в VII или VIII вв. до н. э., в произведении „Работы и дни“ излагает концепцию, которая доминировала практически всю античность».

Не всю. Я с глубочайшим уважением отношусь к тому, что наша естественнонаучная интеллигенция двинулась в гуманитарную область, но двигаться туда все-таки надо осторожно. Если бы эта концепция абсолютно доминировала, то не было бы античности как таковой.

«История, согласно его (Гесиода) точке зрения, является историей упадка человечества, друг друга сменяет Золотой век, Серебряный, Медный, Железный и т. д. Но по названиям их видно уже, что люди деградируют» . А также, продолжает Шафаревич, Мирча Элиаде в книге «Миф о вечном возрождении» говорит о том, что вообще все деградирует. Об этом же говорит буддизм, джайнизм и пр.

То есть история, по Шафаревичу, это не прогресс, а регресс.

Что такое фашизм? Это не «зиг хайль», не лагеря смерти, не военно-агрессивная машина, это нечто другое.

Когда французская буржуазная революция состоялась и началась эпоха того, что Игорь Шафаревич сводит к прогрессу, к линейной теории прогресса (и что на самом деле является чем-то совсем другим, гораздо более сложным)… Так вот, когда этот исторический рывок состоялся, то разворачивающаяся буржуазная действительность сразу очень многих разочаровала. Она оказалась очень пошла, очень груба. Несмотря даже на то, что все очень быстро развивалось в смысле техническом. Сразу обнаружились ее колоссальные недостатки. И сразу возникло два типа критики этой действительности — у нас это все называлось «революционный романтизм» и «реакционный, консервативный романтизм».

Один из этих романтизмов сразу сказал: «Назад, в средневековье, насколько лучше было при феодализме! Мы хотим туда, назад!» Другой — из песни слов не выкинешь, марксистский — стал критиковать буржуазную действительность совершенно на других основаниях и взывать к новому историческому рывку.

Так вот, тот романтизм, который все время хотел вернуться назад, в «блаженное средневековье» (стоит почитать хоть романы Вальтера Скотта, а если уж «озерных» романтиков прочитать, то у них упоение этой стариной и всем прочим еще виднее), политически очень плотно сошелся с политическими движениями, желающими реставрировать монархию.

Никто не понимал, как феодализм можно реставрировать… Во-первых, потому что вернуть назад сословное общество уже невозможно. Народ будет сопротивляться, он вкусил это, он это не отдаст. Во-вторых, даже если вернешь, то затормозится развитие, и тогда тебя завоюет соседняя страна.

Поэтому, каким именно образом восстановить этот самый монархический феодализм, было непонятно. И потому все движения, направленные на монархическую реставрацию: реставрацию Бурбонов, а то и еще чего-нибудь поглубже — всегда были слабыми. И тем не менее они всегда были, потому что буржуазная действительность была отвратительно пошлой, так что этот взгляд назад был очень естественным, и огромные силы тянули назад.

Но эти силы не могли сформулировать свою политическую программу, потому что прямая программа реставрации монархии и феодализма была слишком грубой и малоосуществимой. И для того, чтобы возникла другая концепция, нужен был фашизм. Без фашизма ничего сделать было нельзя. Это не проблема еврейского вопроса, это не проблема ритуалов. Это проблема сути — как вернуть средневековье, изменив его настолько, чтобы оно заработало. Это и называлось не «реставрация», а «консервативная революция». И вот это-то и сработало по-настоящему. Но для этого пришлось делать очень глубокие преобразования: тут нельзя останавливаться на середине, тут надо доходить до конца. И дошли до конца: отбросив христианство, вернув язычество, вернув оккультизм, восславив все эти «примордиальные традиции» и объявив войну истории и развитию как категориям — войну абсолютную.