Пирс Рид - Дочь профессора

Генри в ту пору был худощав и еще очень юн с виду; он не уделял слишком большого внимания своей внешности, однако, когда ему случалось приобретать что-либо из одежды, он делал это у братьев Брукс либо в каком-нибудь другом хорошем магазине. Выставив подбородок навстречу ветру, вытянув длинную шею, он стоял — высокий, худощавый — в ожидании такси. Он был без шляпы, и ветер развевал его мягкие волосы, но он, казалось, этого не замечал.

Часом позже он вошел в квартиру своей тетушки, проживавшей па Парк-авеню, и минуту спустя был представлен Лилиан.

— Чем вы занимаетесь? — спросил он ее.

— Кончаю в этом году колледж Сары Лоуренс. — Она улыбнулась, иронически опустив уголки рта.

— Разве это так плохо?

— Да, знаете, приходится вести чересчур уж светский образ жизни.

— А вы этого не любите?

— Нет, отчего же, — сказала она, пожав плечами, — время от времени это даже приятно. Но нельзя ведь только этим и заниматься. Порой я чувствую, что жизнь нужно воспринимать более глубоко.

— Как же именно? Лилиан улыбнулась.

— Пожалуй, это слишком серьезный вопрос для разговора за коктейлем.

— Пожалуй. Но мне интересно.

— Ну что ж, — сказала она. — Мне бы хотелось понять свое место в жизни, а не просто жить вслепую, делая что-то лишь потому, что это положено делать… Как, например, встречаться с мальчиками и стараться им понравиться потому, что считается, что так положено.

Генри слушал ее, слушал ее голос — нежный и звучавший так искренне, — но мало-помалу его внимание отвлекалось от смысла слов и сосредоточилось на ее красоте и изяществе. Ей едва исполнился двадцать один год, и вся она была овеяна ароматом девичества, но главное заключалось в том, что в лице ее, как в музыкальном произведении или в скульптуре, необычайно гармонично сочетались серьезность, ум и чувство юмора. При высоком росте она была такая тоненькая, с тонкими красивыми руками и ногами, что казалась невесомой; у нее были светло-каштановые волосы до плеч и глаза довольно банального голубого цвета, но столь живо отражавшие все чувства — и ее собственные и чужие, — что выражение их менялось столь же часто, как величина ее зрачков, чувствительных к перемене освещения.

— Значит, вы не встречаетесь с мальчиками? — спросил Генри, глядя на нее с улыбкой.

Она немного смешалась.

— Нет, я не говорю, что не встречаюсь, — сказала она. — Но только, когда этого хочу. Я бы не стала встречаться просто потому, что полагается же кому-то назначать свидания.

— А вы бы согласились пойти куда-нибудь со мной, когда мы сможем отсюда удрать?

Она подняла на него глаза.

— Да, если вы не смеетесь надо мной, — сказала она.

— Немножко, — сказал он, — но в сущности нет. По правде говоря, я согласен с вами.

— Война, — сказала она, принимаясь за суп, — для вас, конечно, значила больше, чем для меня, ведь вы сражались.

— Едва ли больше, — сказал он. — Я работал в армейской разведке.

— Я просто читала о том, что там творится, смотрела хронику… А вы видели все это вблизи, вплотную. К какому же вы пришли выводу?

Она спросила это очень серьезно, и выражение ее лица заставило его быть серьезным, хотя настроение у него было самое бесшабашное и ему хотелось подразнить ее.

— Я пришел к выводу, что это не должно повториться, — сказал он.

— А как мы можем этому помешать? — спросила она. — Мне кажется, суметь не исковеркать свою собственную жизнь — не кончить самоубийством, запоем или разводом — уже само по себе довольно трудная штука. Но ведь это только основа, верно? Потому что за этим стоит еще жизнь общества, частью которого мы являемся, и наши отношения с другими странами…

— Вы хотите взять на себя слишком много — это не всегда возможно.

— Но ведь нужно попытаться хотя бы что-то сделать, разве нет?

— Безусловно.

— Но как, скажите. Вы пытаетесь?

— Ну, видите ли, я до некоторой степени занимаюсь политикой…

— Вот как! В самом деле? — Она наклонилась вперед, забыв про суп. — Вы член демократической партии, не так ли? Я уверена, что вы демократ.

— Да, я демократ.

— И каков же круг вашей деятельности?

— Посещаю собрания… время от времени… Подбираю материалы для одного моего друга, который очень серьезно занимается политикой.

— Кто он такой?

— Билл Лафлин.

— А, этот. Слышала я о нем. Он неплохо выступает.

— Почти все его речи пишу я, — улыбаясь, сказал Генри.

— Это здорово, — сказала Лилиан. — Это уже значит делать дело, значит, вы уже можете оказывать влияние, а не просто скулить где-то на задворках.

— А что делаете вы?

— В каком смысле… В общественном?

— Да.

— Ничего. В том-то и беда. Я очень прилежно занимаюсь, потому что… потому что хочу быть в курсе событий. И я всегда считала, что нужно сначала закончить образование, а потом уже браться за какое-нибудь дело. Но вот в июне я уже кончаю, однако у меня нет ни малейшего представления о том, что я после этого буду делать.

Они ели филе-миньон.

— Мне кажется, женщинам труднее, — сказал Генри. — Предполагается, что они добились равенства и всякое такое, но если говорить всерьез, то шансов быть избранными в президенты Америки у вас довольно мало.

— Вы сами это признаете. В этом вся дилемма.

— Наиболее влиятельные женщины, о которых мы знаем из истории, — сказал Генри, — были любовницами королей.

— Может быть, и я последую их примеру, — сказала Лилиан.

— Это не так легко.

— Благодарю вас, — сказала она с притворной обидой.

— Впрочем, если бы я был королем, — сказал он, — я бы отдал бразды правления в ваши руки.

— Благодарю вас, — повторила она от души.

— Но не бескорыстно… Она покраснела.

Он ел мороженое, она ела фрукты.

— Если существует какое-либо оправдание для богатства, — сказала Лилиан, — а вы и я богаты, относительно, конечно, — то оно заключается в том, что деньги дают возможность заботиться не только о собственном благополучии, но и помогать другим.

— Вполне с вами согласен.

— Уже лет сто, как богатые у нас в стране совершенно утратили чувство ответственности — вот что отвратительно. Они живут только для себя и приумножают свои богатства любой ценой.

— Право, не думаю, что в нашем поколении повторится то же самое, — сказал Генри.

Он отвез ее на такси в квартиру родителей на Шестьдесят третьей улице на Восточной стороне.

Оба были молчаливы, но не потому, что им больше нечего было сказать друг другу; что касается Генри, то чувства, которые сейчас волновали его, нелегко было облечь в слова.

— Ну что ж, — сказала она, выходя из такси, — спасибо за обед.

— Могу я вам позвонить?

— Завтра я возвращаюсь в колледж…

— Могу я позвонить вам туда?

— Позвоните, — сказала она и назвала номер, а он записал его на спичечной коробке.