Сергей Кремлёв - 1917

«Прошлым летом думские деятели доверительно говорили, что революция может стать необходимой, и просили меня, если она произойдёт, разъяснить её политический, а не социальный характер».

Признание любопытное, не так ли? Уже в этой короткой цитате просматривается вполне определённый характер отношений российских либеральных думских деятелей и политических «верхов» США. И это отношения не будущих равноправных – после победы буржуазной революции в России – партнёров, а отношения патрона и клиента. Последний заранее сознаёт свою несамостоятельность и заранее ищет поддержки у патрона, «доверительно» информируя его в видах будущих субсидий и ожидая от него указаний.

Скажем, такая деталь… Одним из первых актов Временного правительства уже в марте 1917 года стало признание права Польши на независимость. Этот факт как очень важный отмечал позднее, например, Уинстон Черчилль. Конечно, русская Польша всегда была чужеродным телом в составе Российской империи, но так ли уж надо было торопиться с «польским» вопросом? Однако если знать, что линия на отдельную Польшу была жёсткой линией Вашингтона, что польский пианист и композитор Ян Игнацы Падеревский (1860–1941), первый премьер-министр и министр иностранных дел послевоенной Польши, был прямым ставленником Америки (он и умер в США), то «польская» прыть Временного правительства становится более понятной.

«Временные» правители России, оказавшись во главе её, и близко не вели себя как лидеры великой державы – пусть и находящейся в кризисе. (А кто тогда в кризисе не находился – кроме США?!) Но «Временные» хорошо понимали, что обязаны удержать Россию в рамках политической революции, не допуская до революции социальной, потому что именно это им и предписывалось Антантой и Америкой. Недаром Фрэнсис сообщал в Вашингтон, что Временное правительство имеет родственную с американским правительством социальную основу.

Политическая революция применительно к тогдашней России означала просто замену полуфеодального самодержавия «чистым» строем капитализма при не только сохранении, а даже упрочении в России института частной собственности на средства производства, землю и недра земли, в которые уже по-хозяйски въедался Герберт Гувер и прочие заокеанские гуверы… Политическая революция «сверху» означала замену самодержавия, защищающего имущих собственников непоследовательно, прямой властью этих собственников. Политическая революция – это война дворцов против дворцов.

Социальная же революция означала свержение власти частных собственников и установление власти абсолютно нового типа – Советской власти народа. Социальная революция – это война хижин против дворцов, это замена власти частных собственников, эксплуатирующих чужой труд, властью трудящихся масс.

Политическая революция в России, совершаемая клиентами Америки, была для собственников Америки выгодна, социальная же революция, совершаемая трудящимися массами во имя интересов трудящихся масс, – смертельно опасна. Социальная революция в России для Америки была недопустима, политическая – необходима.

В 1919 году американский экономист Торстен В е блен (1857–1929) суть происходящего в России ухватил очень точно:

«Большевизм является революционным по своей сути. Его цель – перенесение демократии и власти большинства в область промышленности и индустрии(жирный шрифт мой. – С.К .). Следовательно, большевизм – это угроза установившемуся порядку. Поэтому его обвиняют в угрозе по отношению к частной собственности, бизнесу, промышленности, государству и церкви, закону и нравственности, цивилизации и вообще всему человечеству».

Вот почему имущие собственники России и Запада, но прежде всего США, сразу же возненавидели российский большевизм: он был нацелен на власть народа в сфере экономики , а это исключало в обществе институт социальных и экономических привилегий на основе имущественных прав. Перенесение якобы демократии из сферы избирательного права в сферу имущественного права превращает «демократию» для элиты в подлинную демократию– в политическую и экономическую власть народа, то есть в социалистическую демократию. Будущая демократия Ленина исключала возникшую в Феврале псевдодемократию Гучкова и Милюкова, а псевдодемократия Гучкова и Милюкова не могла не стремиться подавить любым способом лишь нарождающуюся демократию Ленина.

В ТЕЛЕГРАММЕ в госдеп Харпер давал развёрнутую оценку как событиям Февраля, так и задействованным в них первым лицам: Львову, Гучкову, Керенскому, Милюкову, Терещенко, Некрасову, Шингарёву, Мануилову, и заключал:

«Такие люди смогут внушить к себе доверие общественности и армии… Цель революции, цель Думы на протяжении последнего года и цель общественных организаций заключается в создании условий, которые позволили ли бы России мобилизовать все свои силы. Поэтому революция означает более эффективное ведение войны и войну до победы».

Всё тут было сказано ясно, и жаль, что об этой телеграмме не была извещена тогда широкая российская масса: возможно, у неё энтузиазма по отношению к «Временным», обслуживающим чужие интересы, поубавилось бы уже весной 1917 года.

Интересно сопоставить мнение янки Харпера с мнением царского железнодорожного штатского генерала, профессора Юрия Владимировича Ломоносова (1876, Гжатск – 1952, Монреаль).

Фигура это, надо заметить, не очень-то прозрачная. Инженерным талантом Ломоносов обделён не был, и ещё до революции он стал одним из основателей нового перспективного направления в железнодорожной тяге – тепловозостроения. Не был Ломоносов и политически индифферентным – в 1905–1906 годах он состоял в боевой технической группе РСДРП во главе с Л.Б. Красиным, но затем от революционной деятельности отошёл.

Накануне Февраля 1917 года Ломоносов занял крупный пост в ещё царском Министерстве путей сообщения (МПС) и деятельно участвовал в Февральском заговоре либералов. Летом 1917 года инженер Ломоносов был направлен Временным правительством в Америку для заказа паровозов, после Октябрьской революции вроде бы пытался вступить в контакт с большевиками, однако 12 июня 1918 года был освобождён от должности советника при российской миссии в США. Тем не менее в марте 1919 года декретом Совнаркома Ломоносов был назначен главноуправляющим миссии Наркомата путей сообщения РСФСР в США, а вскоре после этого вернулся в Россию и в сентябре 1919 года стал членом Президиума Высшего Совета Народного Хозяйства РСФСР, членом коллегии НКПС. Находился в поле зрения Ленина, который профессора ценил.

Уже как уполномоченный Совнаркома, Ломоносов в июне 1920 года уехал в Европу – закупать паровозы и железнодорожное оборудование в Швеции и Германии, но кончил тем, что остался на Западе. В 1926-27 годах преподавал в Технической высшей школе в Берлине, с 1929 года жил в США, с 1930 года – в Англии, с 1948 по 1950 год – опять в США, а умер в Канаде. Иными словами, биография вроде бы респектабельного Ломоносова даёт основания для самых смелых – на грани авантюрных – предположений о его подлинной роли в событиях 1917 года. И самой смелой будет версия о вполне тёплых связях этого инженера-космополита с международными космополитическими элитарными кругами, опирающимися на США как на свою операционную базу.