Роберт Каплан - Политика воина

Мальтус, первый философ, обративший пристальное внимание на политические последствия истощения почвы, голода, болезней и качества жизни бедных слоев населения, раздражает потому, что предопределил самую главную политическую проблему первой половины XXI в. Население планеты увеличится с 6 до 10 миллиардов до того, как, по прогнозам, уровень его роста начнет падать. Окружающая среда будет испытывать невиданное напряжение. Миллиард человек будет ложиться спать голодными; в беднейших регионах планеты насилие (политическое и криминальное) станет хроническим. Все это ведет к тому, что слово мальтузианство в ближайшие годы будет произноситься все чаще [45].

Эта ситуация может только ухудшиться из-за глобального потепления, которое, по мнению американских ученых, приведет к сильнейшим наводнениям, болезням и засухам, что подорвет развитие сельского хозяйства во многих регионах мира. Глобальное потепление как феномен физического мира – очередной пример доктрины Мальтуса, согласно которой экосистемы оказывают прямое влияние на политику [46].

Даже если оставить в стороне глобальное потепление, политикам придется иметь дело с другой опасностью: огромные, политически взрывоопасные массы городского населения впервые в истории живут в сейсмоопасных и подверженных затоплению зонах – на Индийском субконтиненте, в дельте Нила, в тектонически нестабильных регионах Кавказа, Турции и Ирана; в Китае две трети населения, на которые приходится 70 % объема промышленного производства, живут ниже уровня паводка крупных рек [47]. Пока наука учится предсказывать погодные и иные природные явления, политикам нужно понять, что готовит будущее для этих экологически и политически неустойчивых регионов. Это добавит еще один компонент мальтузианства в международную политику.

Если Мальтус неправ, то в чем смысл снова и снова, век за веком, десятилетие за десятилетием доказывать его неправоту? Может быть, в том, что на каком-то фундаментальном уровне остается мучительный страх, что Мальтус может оказаться прав? Образ хрупкого голубоватого шарика, плывущего в бесконечном космосе, каким его увидели астронавты «Аполлона» в 1969 г., в сочетании со страхом перед глобальным потеплением, загрязнением окружающей среды, озоновыми дырами, бесконечным разрастанием пригородов и ростом населения приводит к пониманию того, что для сохранения и процветания нашей экосистемы следует подумать об определенных ограничениях роста. Мальтус первым признал необходимость таких ограничений.

В последние десятилетия беспрецедентное изобилие привело к беспрецедентному альтруизму и идеализму, осложняющим нашу реакцию на трудную правду, высказанную такими философами, как Гоббс и Мальтус. За альтруизмом и идеализмом маячит призрак холокоста. Поскольку внешняя политика есть в конечном счете продолжение внутренних условий и тенденций, необходимо сказать кое-что по этому поводу.

На рубеже XXI в. холокост стал понятием гораздо бульшим, нежели страницей истории еврейского народа. Эта тема по закону входит в программы общеобразовательных школ. Ежегодные памятные церемонии проводятся в ротонде Капитолия. Федеральное правительство выделяет значительные суммы на содержание американского Музея холокоста, что рядом с мемориалом Джефферсона в Вашингтоне. Питер Новик в своей новаторской книге «Холокост в американской жизни» называет его «символическим злодеянием», самым подходящим «критерием, по которому мы решаем, какие ужасы требуют нашего внимания», а какие – нет.

Огромное значение холокосту придается не только из-за кошмаров, с которыми он связан, но и из-за условий жизни в послевоенной Америке. В 1950-х гг., когда евреи стремительно ассимилировались в американском обществе, американские еврейские организации редко упоминали о холокосте. Во времена весьма еще активного антисемитизма и громких шпионских скандалов периода холодной войны, связанных с именами таких известных евреев, как Этель и Юлиус Розенберг, они предпочитали сливаться с патриотическим мейнстримом [1]. Кинорежиссер Стивен Спилберг, чье детство пришлось на 1950-е гг., мало что мог узнать о холокосте из массовой культуры, которая поощряла консенсус и ассимиляцию. Спилберг говорил, что его «Список Шиндлера» стал «результатом нарастающего осознания еврейства», которое произошло только в 1970-х гг. [2].

Только в 1960-х гг. холокост стал превращаться из собрания мучительных семейных воспоминаний в тотемическое явление. Бестселлер Уильяма Ширера «Взлет и падение Третьего рейха» (1960) и процесс над Адольфом Эйхманном (1961), возможно, сыграли меньшую роль в этом процессе, нежели сама атмосфера этих лет – периода социальных волнений, которые в 1970-х гг. привели к «эпохе, приверженной разнообразию… развитию этничности и изучению наследия», как выразилась специалист по холокосту Хилен Фланцбаум [3]. Вскоре холокост стал определяющим нарративом для поколения евреев, которое уже было частью американского светского мейнстрима, что потребовало нового символа идентификации с их этническими предками, поскольку и ортодоксальная, и иудейская культура оказались во многом утрачены.

Холокост повлиял – и подвергся влиянию – на культ страдания, который расцвел как следствие 1960-х гг., когда женщины, афроамериканцы, коренные американцы, армяне и прочие укрепляли свою идентичность через публичное обращение к притеснениям, испытанным в прошлом. Этот процесс был связан и с Вьетнамом, с войной, в которой фотографии жертв среди мирного населения – например бегущей девочки, облитой горящим напалмом, – «заменили традиционные образы героизма» [4].

Дополнительное значение холокост приобрел после победы Запада в холодной войне, когда провал коммунизма привлек особое внимание к массовым убийствам, совершенным Сталиным и Мао. Очередным напоминанием послужили злодеяния в Боснии и Руанде с их зловещим сходством с холокостом, особенно в части бюрократических аппаратов смерти. Благодаря отождествлению с холокостом мы научились воспринимать новые жертвы не просто как массу белых или черных тел, но как личности, у каждой из которых своя история. Невообразимое попрание прав человека нацизмом привело к беспрецедентной озабоченности правами человека.

После Второй мировой войны столь же беспрецедентное материальное благополучие, бросающееся в глаза в [американских] пригородах, позволило людям, преимущественно молодежи, приобщиться к высочайшему проявлению альтруизма – не ограниченного семьей или этнической группой, но распространяющегося на все человечество [5]. Возможно, впервые в истории появилось поколение, не имевшее непосредственного опыта бедности, депрессии, войны, оккупации и прочих ужасов, которые человечество веками считало обыденными явлениями повседневной жизни. Холодная война, поскольку была холодной, также оставалась абстракцией; во вьетнамской войне в значительной степени принимали участие представители менее имущих классов. Как показали молодежные волнения 1960-х гг., в этом пригородном коконе сформировался как конформизм, так и утонченный идеализм – желание выйти за границы международной политики, вместо того чтобы заниматься ею и, соответственно, идти на неудовлетворительные нравственные компромиссы.