Вера Дорофеева - Сто лет восхождения

Нужно отдать должное сенатору — он помогал в организации работ, подбирал людей.

Так осенью 1926 года на физическом факультете Римского университета появился новый профессор — Энрико Ферми.

Благодаря кипучей энергии, связям и даже интригам патрона двадцативосьмилетний Ферми стал членом королевской академии, получил право на роскошный мундир с золотыми галунами, треуголку с плюмажем, шпагу с золоченым эфесом и пышный титул: «Ваше превосходительство». Но эти почести совсем не тешили самолюбие молодого теоретика и, скорее, стесняли его. Незнакомым людям, которые спрашивали ученого, не родственник ли он «его превосходительству» (то, что этим титулом обладает сам молодой человек, никому не приходило в голову), Ферми кратко отвечал: «Дальний».

Это было, пожалуй, единственное предприятие сенатора Корбино, которое завершилось совсем не так, как ему хотелось бы. В кратчайший срок новая научная школа возникла при Римском университете, но главой ее мир физиков признал не Корбино, а Энрико Ферми.

Эдуардо Амальди и Эмилио Сегре, Разетти и д’Агостино — эти имена все чаще мелькали в научной периодике. И теоретические работы самого Ферми уже были достаточно известны. Его даже приглашали прочесть цикл лекций по квантовой теории излучения на традиционном симпозиуме в Мичиганском университете, куда съезжались поборники новой физики со всей Америки.

Но в начале тридцать четвертого года работа Ферми «Возможная теория бета-лучей», в которой он детально выстроил картину излучения ядром электронов в естественных радиоактивных процессах, стала вызывать у него сомнение. Да еще и журнал «Нэйчур», в который он послал реферат, вернул его с оговорками: дескать, эта работа уважаемого профессора не совсем подходит к профилю издания. Энрико Ферми решил вновь вернуться к экспериментальной работе.

Нет, не зря прошлым летом один из его сотрудников — Разетти предпринял путешествие через всю Европу в Ленинград. Мысль, которую советский физик Лейпунский высказал в своем выступлении, все больше занимала Ферми.

Нейтроны! Они действительно могут оказаться идеальным орудием, чтобы проникнуть сквозь оболочку ядра. Не взломать ее, а пройти, как остро отточенный нож. Нужно проверить эту догадку экспериментально. Но где взять источник нейтронов? Где добыть новинку приборной техники — счетчик Гейгера? Да, ты «его превосходительство», у тебя есть шпага. Но ты же не пойдешь с ней на вечерние улицы Рима. А графы Монте-Кристо двадцатого века предпочитают вкладывать деньги в авиацию и автомобилестроение, на худой конец в химию, но только не в физику ядра.

Остается одно — сделать этот прибор самому. Будь Разетти в Риме, он бы прекрасно справился с этой задачей. Его тонкие пальцы с ювелирной точностью могут выполнить любую, самую хитроумную пайку. Но Разетти решил: в этом году он не пожертвует каникулярным отпуском для физики. И уехал в Марокко поохотиться на экзотических бабочек и ящериц. Вдруг его богатейшая коллекция пополнится уникальными экспонатами.

Придется мастерить счетчик Гейгера самому.

Ферми был прагматиком до мозга костей. Он всегда ценил вещь, машину, прибор за полезность, мало интересуясь внешним видом: Он, например, терпеть не мог мебели с гнутыми ножками и спинками. Потому что подсчитал: стулья и диваны с прямыми ножками и спинками служат дольше. В доме «его превосходительства» мебель всегда была простой и удобной, без какой-либо вычурности. О лаборатории уж и говорить не приходится. Поэтому и счетчик Гейгера, который Ферми смастерил, выглядел как «помесь шарманки с волшебным фонарем». Так окрестил детище патрона Эмилио Сегре.

С источником нейтронов дело обстояло сложнее. Нужен был хотя бы один грамм радия. Но бедность держала физиков университета в жесточайших тисках.

Схема эксперимента была, в общем-то, предельно простой. При естественном распаде радия образуется благородный газ радон, который, в свою очередь, тоже распадается и испускает альфа-частицы. Если смешать его с бериллием, истолченным в порошок, то альфа-частицы начнут бомбардировку атомов бериллия. В результате этого взаимодействия выделяются нейтроны. А уж имея такое орудие, можно последовательно начинать бомбардировку нейтронами всех элементов, которые значатся в таблице Менделеева. Остановка за самой малостью: где добыть радий? Помог, как всегда, Корбино, отлично усвоивший всю механику государственных отношений между различными ведомствами. Да, департамент, в ведении которого находился Римский университет, был беден. По сравнению с ним департамент здравоохранения выглядел просто Крезом. В физической лаборатории, руководимой в этом ведомстве Джулио Чезаре Трабакки, один грамм радия имелся. Более того, лаборатория Трабакки располагалась на территории физического факультета и драгоценный грамм радия и установка для отделения радона хранились в огромных шкафах-сейфах в подвале того же здания на склоне холма Виа Панисперна. Сенатор Корбино повел планомерную атаку на соседа.

Но Ферми уже озабочен другим: даже если сенатор добьется разрешения пользоваться радием, то облучать-то практически нечего.

Снова в ход пошел клочок бумаги, столь любимый «его превосходительством». Только теперь торопливым почерком Ферми начертал не математические знаки, а химические символы. И вручил он этот список одному из своих сотрудников — Эмилио Сегре. Тот, по общему мнению, обладал коммерческой жилкой, все-таки сын владельца бумажной фабрики.

Эмилио Сегре в тот раз действительно доказал, что, несмотря на любовь к физике, в нем все же сильны гены предпринимателя. К концу дня он с видом победителя вошел в лабораторию с сумкой, до отказа набитой реактивами.

По словам самого Эмилио, владелец крупнейшего магазина химикалиев в итальянской столице сеньор Троккали, любитель истинной латыни, не устоял перед молодым физиком, отменно знающим этот, сегодня, увы, мертвый, язык. Пока он подбирал товар, стараясь разобрать каракули Ферми, Сегре развлекал его чтением стихов Овидия. Троккали был очень доволен. Такие просвещенные клиенты, увы, посещали его редко. Он с сожалением подвел черту под списком на клочке бумаги, скостив цену почти вполовину. Стихи Овидия чего-то да стоили. И с верхней полки достал две основательно запыленные банки с цезием и рубидием. Царственным жестом протянув их просвещенному молодому человеку, сеньор Троккали сказал по латыни: «Даю тебе рубидий и цезий даром из любви к господу нашему». Правда, тотчас же суеверно испугавшись своей доброты, владелец магазина пояснил, что реактивы эти простояли на полке целых пятнадцать лет, поскольку никто их не брал.

Ферми рассеянно слушал Сегре, вожделенно поглядывая на батарею банок с реактивами. Теперь оставалось ждать, чем увенчаются усилия декана Корбино.