Эвелин Андерхилл - Мистицизм

Для мистика подобным «средством» является созерцание . Это предельная форма отключения внимания от внешнего мира и полной мобилизации всех ресурсов ума. В той или иной мере это всегда наблюдается в творческой деятельности музыканта, художника, поэта и обусловливает эту деятельность, высвобождая те свойства души, которые позволяют ей постигать Доброе и Прекрасное, входить в соприкосновение с Реальностью. Если «голоса» и «видения» представляют собой средство, с помощью которого мистическое сознание сообщает свои открытия поверхностному разуму, то созерцание есть способ свершения этих открытий, постижения сверхчувственных уровней бытия. Таким образом, рост и совершенствование мистических способностей связаны с прогрессом в созерцании , который, в свою очередь, в значительной степени зависит от обучения.

Художник, каким бы значительным ни был его дар от природы, не может обойтись без технического совершенствования. Музыкант не достигнет настоящих высот, если не освоит теорию музыки. Это справедливо и в отношении мистики. Никто не будет отрицать, что озарение, как правило, застигает мистика врасплох, а экстаз начинается без всяких предварительных приготовлений; так и поэт нередко удивляет мир внезапно созданным шедевром. Но если за подобными взлетами вдохновения не стоит серьезная дисциплина, ни поэт, ни мистик не преуспеют на своем поприще. Ordina quest' amore, о tu che m'ami [673] "Будь достоин своей любви, ты, который любишь меня" (итал.). — вот какое императивное требование выдвигает перед душой человека Добро, Истина, Красота и любой другой аспект Реальности. Влюбленный и философ, святой, человек искусства и ученый — все они подобны в том, что должны либо подчиниться этому требованию, либо потерпеть неудачу.

Итак, трансцендентный гений подчиняется законам, которые главенствуют над всеми гениями нашей культуры: он не может развиться в полной мере, если его росту не сопутствует некий воспитательный процесс. Необычное искусство созерцания , которое мистик практикует в течение всей своей жизни — и которое совершенствуется одновременно с его видением и любовью, — требует от того, кто его практикует, упорной целенаправленной работы и последовательного волевого развития, благодаря которым становятся возможными выдающиеся достижения и вообще любое подлинное мастерство. Именно случайность и небрежность подобных занятий — этих своеобразных "сверхчувственных упражнений" — есть причина многочисленных проявлений невыраженных, извращенных, а иногда и аномальных психических феноменов. Речь идет об ущербных псевдокосмических эмоциях и неуклюжей духовности, которые, так сказать, уродливыми тенями сопровождают подлинных искателей Абсолюта и дискредитируют их промысел.

В этом, равно как и во многих других видах искусства, первым требованием обучения является необходимость смиренно подчиниться дисциплине и извлечь уроки из переживаний прошлого. Традиция идет рука об руку с переживаниями: прошлое человечества сотрудничает с настоящим. Каждая новая жаждущая душа, устремившаяся к великому идеалу Любви, находит на стезе к Реальности вехи, оставленные другими. Если она оказывается достаточно мудрой, она присматривается к ним и обнаруживает в них средство для успешного достижения желаемого, а не ограничение своей свободы, без которой невозможно никакое мистическое развитие. Верно и то, что на своих последних этапах мистическое развитие подразумевает совершенствование в одиночестве, "полет от Единого к Единому", — хотя ни одно духовное достижение никогда не совершается in vacua , [674] В пустоте (лат.). оно изменяет облик вселенной других людей. И в то же время в мистицизме, как и в других начинаниях, человек не может отделить личную историю от истории человечества. Глубочайшие и подлиннейшие переживания не посещают эксцентричных и эгоистичных пилигримов, которые руководствуются лишь собственной интуицией, но чаще приходят к тем, кто извлекает уроки из своего духовного окружения и подчиняет свое развитие общим требованиям, которые предъявляет к ним мистическая традиция. Каждый, кто отказывается от подобной опеки со стороны своей традиции, подвергает себя опасности, которая всегда подстерегает индивидуалиста. Не говоря о том, что его могут обвинить в ереси, он просто рискует сойти сума. Vae Soli! [675] Горе одиноким! (лат.) История мистицизма предлагает нам одно из самых ярких свидетельств глубокой солидарности человечества и дает примеры неудач, постигших тех, кто пренебрег традицией.

Обучение, которое традиция всегда предписывала мистику, состоит в постепенном развитии у себя склонности к глубокому сосредоточению, обретении дара духовного внимания. Чтобы мистик мог созерцать Абсолют, ему недостаточно научиться непроизвольно "осознавать Его", — как одного обладания зрением или слухом, какими бы острыми они ни были, мало для того, чтобы человек мог по-настоящему оценить — то есть не без пользы увидеть и услышать — великие художественные полотна и музыкальные произведения. Для того чтобы оценить их, он должен развить у себя способность воспринимать и откликаться. Более того, сама Природа не спешит открывать свои тайны тем, кто просто смотрит и слушает. Качество зрения и слуха на любом уровне сознания определяются не остротой чувственного восприятия, а изменением отношения со стороны всей личности. Это изменение подразумевает созерцание — то есть самозабвенную внимательность, глубокое сосредоточение, саморастворение Я , создающее подлинное взаимодействие между видящим и видимым.

Таким образом, созерцание в самом общем смысле представляет собой способность, которую мы можем — а подчас просто обязаны — применять к своему восприятию не только Божественной Реальности, но и всего вообще. Оно представляет собой ментальное отношение, через которое все вещи раскрывают перед нами тайну своего существования. Все люди искусства неизбежно, в той или иной мере, являются созерцателями. В той мере, в которой они беззаветно ему отдаются, они видят Творение глазами Бога. [676] "Созерцатель и человек искусства, — говорит Маритен, — имеют между собой много общего… Созерцатель имеет дело с той самой первопричиной, из которой проистекает все, и потому он знает место и роль искусства, он понимает художника. Человек же искусства не может судить о созерцателе, однако может интуитивно догадываться о его величии. Если он по-настоящему любит Красоту и если душевные изъяны и пороки не сковывают широту его души, он сам может перейти на сторону созерцателя и тем самым приобщиться Любви и Красоты" (J.Maritain, "Art et Scholastique", p. 139). Едва ли "незамутненная чистота зрения" означает нечто отличное от этого. Лишь с помощью этой чистоты артистические натуры получают возможность узнать подлинный облик вещей, который затем демонстрируют миру в своих произведениях. Предлагаю всем, для кого эти соображения кажутся синтезом расхожих идей из области психологии и метафизики, освободиться от предрассудков и проверить их истинность опытным путем. Если вы будете терпеливы и непредвзяты — и если не относитесь к тому меньшинству, которое по своей натуре не способно вынести такое испытание, как элементарный акт созерцания , — вы закончите этот эксперимент с ощущением, что приобрели некоторое новое знание о взаимодействии человеческого ума и внешнего мира.