Эдвин Шнейдман - Душа самоубийцы

В сложной личности Кастро была одна любопытная черта, проявлявшаяся в стремлении к манипулированию, контролю, доминированию над другими, которое, однако, никогда открыто не переходило в садизм. Очевидно, на бессознательном уровне эта черта была связана каким-то образом с латентным гомосексуализмом. Временами это выражалось в мелочных, подспудных попытках установить контроль над жизнью других людей. Удовольствие, испытывавшееся при этом Кастро, казалось, исходило не только от самого акта манипуляции, но и от осознания того, что человек, которого он использовал в своих целях, не понимал, что именно он, Кастро, проявлял свою власть над ним. В фантазиях ему нравилось принимать на себя роль советника короля, главного администратора при премьер-министре, помощника главаря мафиозной группировки. Полнота власти — и никакой ответственности.

В одном из своих писем он писал о временах средней школы:

Большинство воспоминаний о школьных годах до сих пор очень дороги мне. Когда я учился в школе, то принимал активное участие во многих начинаниях. <���…> Одной из моих наиболее влиятельных обязанностей было членство в Совете президента школы. Мы определяли политику среди школьников. Попечительский совет полагал, что сами ученики могут лучше, чем взрослые, разобраться в делах сверстников. <���…> Индивидуальные прошения представлялись Сенату школы, который проводил по ним, голосование и пересылал их в Совет для ратификации. Нас было четверо, не считая президента. Я отвечал за разрешение споров, касавшихся драк, курения в помещениях и порчи школьного имущества. Президент принимал участие в голосовании только в случае равного количества голосов «за» и «против». Его работа представлялась мне очень скучной. Сам же я явно предпочитал «правление из-за спинки трона», и почти всегда добивался всего что мне хотелось, в пределах Ученического Регламента. <���…> Это было для меня очень легко. Например, я мог намекнуть сенатору, что если мне не понравится его политика, то его кандидатуру не выдвинут на следующих выборах. Президенту клуба можно было пригрозить временным отстранением того или иного его члена. С каким-то членом Совета достигалось негласное соглашение, что если он выступит с поддержкой моего предложения, то в другой раз я проголосую за него. Таким образом, я оказался в самом завидном положении, которым только можно было обладать в ученическом коллективе.

Через несколько недель он написал:

Вы когда-нибудь видели Акрополь? Слово «полис» означает «город». Нью-Йорк является мегаполисом. Я читал немало мифов о Дельфах. Мне доводилось серьезно изучать историю Древней Греции и Рима. <���…> Я много размышлял о царе Пирре, о том, как он одержал победу, но как много при этом потерял. Больше всего мне хотелось быть похожим на Цезаря. Мне нравится его стиль: «Пришел, увидел, победил». Полагаю, что завоеватель всегда должен сначала как можно скорее отрубить у змеи голову, а лишь затем, на досуге, если пожелает, расчленить и ее тело. Я знаю, когда следует проявлять мягкость и высочайшее снисхождение, но есть случаи, в которых стоит показать себя гордым и неприступным. Мне кажется, что чаще всего я проявляю себя в первой из этих ипостасей.

На следующий день он вновь написал мне:

В моем мировоззрении существует множество аспектов, но моя главная цель заключается в том, чтобы быть единственным и полновластным верховным властителем в каждой из конкретных областей моей жизни. Но то, каким образом я ее осуществлю, полностью зависит от противника. Если мне придется совершить 10 отвратительных поступков для достижения цели, я пойду на них. Естественно, застраховавшись от возможного серьезного возмездия. Мне кажется, что я провожу жизнь, как шахматный матч. Разделяю и властвую, сметаю тех, кто оказывается на моем пути. Не ведаю пощады. Стравливаю друзей между собой, искореняя таким образом оппозицию моему правлению. Хотя у меня есть много друзей в различных сферах, именно я являюсь бесспорным лидером. Так что вполне можно сказать, что если какой-либо человек станет внезапно для меня препятствием, то для своего круга он умрет. Я настраиваю людей друг против друга, плету между ними сети предательства. Раскрываю перед всеми слабые стороны своего врага. Час милосердия может пробить, но не ранее, чем я усмотрю в этом какую-то выгоду для себя. Вот, к примеру: Оскар и Уильям были друзьями. <���…> В конечном счете, он стал подчиняться мне сверх всякого разумения. Я охотно воспользовался возникшими преимуществами. И полностью взял контроль над ним и его жизнью. И он никоим образом не возражал. Таким образом, этот случай показывает один из неограниченных способов нападения, к которым я охотно прибегал. Однако теперь, оглядываясь назад, я размышляю о чувствах Оскара и о том, как зло играл ими. Но тогда они не представляли для меня никакого значения. Мне виделась только победа.

Какая бы стихия вражды не бушевала в душе Кастро, он неизменно обращал те чувства, которые поначалу испытывал в отношении других, вовнутрь, против себя — так, будто внимательно штудировал перед этим труды последователей Фрейда. Основоположники психоанализа утверждали, что самоубийство прежде всего является проявлением бессознательной враждебности и злости, направленной внутрь самого человека, против интернализованного образа отца, к которому переживается двойственное отношение, любовь и ненависть одновременно; иногда эти чувства переносятся на привлекательного и пользующегося очевидными преимуществами брата. Какое-то время тому назад я на звал такой вид суицида убийством, развернутым на 180°, подразумевая под этим, что для некоторых людей, испытывающих гнев, самоубийство является приемлемой альтернативой убийству. Тот же гнев, но в более мягкой форме, присутствует и у Кастро. Эта стихия гнева составляла одну из самых темных сторон его личности и, как я полагаю, была одной из важных cоставляюших причин его гибели.

Страдание лишь наполовину представляет собой душевную боль, а другую его часть составляет пребывание наедине с этой болью. Для некоторых людей самоубийство выражает чувство полного одиночества. Внутренние противоречия личности Кастро пролегали между его потребностями в автономии, неприкосновенности, конфиденциальности и независимости с одной стороны, и стремлениями к дружбе и принадлежности, — с другой. В течение своей жизни он не сумел разрешить их. На интеллектуальном уровне ему вполне доступно было различать страсть, любовь, секс, эрос и агапэ 52, однако в своем юношеском сердце он так и не смог овладеть потребностью в дружеских отношениях. Основная трудность состояла в том, что когда он странствовал между звездами или беседовал с Богом, ему совершенно не нужно было, чтобы кто-нибудь еще находился рядом; он даже и представить себе не мог спутника по таким путешествиям. И в то же время его мучило одиночество. Вновь и вновь в письмах ко мне он возвращался к этому чувству.