Ольга Приходченко - Я и ты

Торопясь к двенадцати часам, как было условлено, я вылетаю из квартиры и нос к носу сталкиваюсь со Славой. Что вам сказать? Я не просто так описала вам свой наряд, мне он казался неотразимым. Но все ведь познается в сравнении, так вот, в сравнении с Зайцевым я выглядела бледной букашкой. Я попала в облако запахов, которые он источал с головы до ног. А ведь свекровь в чем-то права, когда твердила про Славу: не наш он. Высокий, статный, с зеленым шелковым бантом-шарфом, завязанным на шее, он действительно выглядел как не наш. В Советском Союзе он был такой единственный, это точно. Все остальные детали одежды тоже были разных ярких цветов, начиная от бархатного ярко-желтого пиджака и голубых, обтягивающих стройные ноги джинсов и завершая неимоверными, какими-то очень мягкими штиблетами на тонкой платформе. Завидев меня, Слава, как обычно, не преминул обнять и поцеловать в обе щечки и принялся расточать комплименты:

– Олюнчик, ты великолепна! О, да ты подросла! Видишь, что значит каблук, вся фигура подтянулась, постройнела, а бюст как сразу заиграл!

В другое время, не скрою, мне бы все это льстило, но сейчас было не до ласковых слов.

– Славочка, боюсь не дойду на этих ходулях и в джинсах. Ни вздохнуть, ни выдохнуть, ноготь сломала, пока их напялила и застегнула.

– Терпи, я своим клиенткам твержу, когда они ноют, что красота требует жертв. Не хотите терпеть – будете, как совдеповки, квадратные. Притаскивают мне последний французский или итальянский журнал мод, тычут пальчиком и требуют: хотим вот это. А попробуй «это» натянуть на их толстенные задницы и разожратые животы! Коровы, что им может пойти? Ну ладно, я этих дур раздеваю, ставлю перед большим зеркалом, прикладываю ткани, пришпиливаю булавками вокруг, и они видят себя сами. Сразу затыкаются и просят сделать хоть что-нибудь. Жалеешь их, понимаешь: женщины, хотят выглядеть привлекательно, нравиться мужикам, и начинаешь кумекать. Тебе в метро?

– Нет, я пешком, в «Россию», на кинофестиваль, обещали аккредитовать или дать пропуск.

– Елки-палки, и я туда! Приятель только что звонил, его тоже пригласили, он пытался протиснуться, говорил, пропуск на входе в гостиницу, именной, но его даже не пустили на Красную площадь. Тройной кордон оцепления. Дохлое дело, боюсь, меня пошлют на три буквы, а тебя и на все пять.

Вот гад, этот Паперно, пригласил, а сам заранее знал, что без ксивы не пройти. Так и не попробую «лучшую в мире сперму», вдруг подумала я, и заржала. Слава не понял, пришлось ему рассказать всю эту историю про паперновскую драгоценность. Вместе посмеявшись, решили: не пробьемся, ну и черт с ним, зато прогуляемся, погода чудесная. Шедший нам навстречу или спешащий к метро люд, завидев такую сладкую парочку, шарахался от нас в сторону. Видно, в их глазах мы выглядели карикатурно, как стиляги, и тоже просились на страницы журнала «Крокодил».

– Не поверишь, у меня голова закружилась, как вышли на улицу. На воздухе редко бываю, работы много. Сейчас с театром «Ромэн» связался. Обалдел. Костюмы, декорации, еще и занавес для сцены. Текучки столько, не успеваю разгребать. Все-таки давай попробуем пробиться. Ничего не теряем, не получится – вернемся.

– Славочка, я, между прочим, тоже из-за тебя от этих цыган обалдела. Моюсь в ванной, звонок. Кто это может быть, гостей не жду. Мишка в командировке, свекровь на работе, а бабка Мишкина в пансионат для старых большевиков укатила. Звонок разрывается, ну решила, что-то случилось. Набросила халат на мокрое тело, закрутила голову полотенцем и пошла. За дверью шум, гам, что-то поют. Открыла, и эта безумная орда как рванет в коридор и заорет: Слава Зайцев, Слава Зайцев! Ты что, не слышал, или тебя дома не было? Ужас! Если честно, струхнула, быстро нырнула к себе и изнутри заперлась. Чумовые какие-то, я не знала, что артисты шастают по Москве в своих национальных нарядах.

Теперь уж он один заразительно смеялся, и под его хохот мы свернули на Манежную улицу и направились в Александровский сад.

– Ой, Олюнчик, раз мы уже здесь… Знаешь, риск благородное дело. Вперед!

– Слушай, у меня идея. Болтаем по-английски. Ты иностранец, ни бельмеса по-русски, я – твоя переводчица. Если поймают? Пошутили, мол. Про Паперно им расскажем, пусть проверяют.

– Что проверяют? Что он тебя пригласил или про это?..

Входить в роль мы начали, когда, миновав могилу Неизвестного солдата с Вечным огнем, стали приближаться к огромным воротам. Слава выкрикивал: «Бьютифул, вери велл». Из сада никого не выпускали, заворачивали толпу к Манежу, но нас неожиданно пропустили. Проезд между Историческим музеем и Кремлевской стеной перегораживала плотная цепочка солдат. Они стояли молча и, если что, отсылали к капитану с повязкой, тот тоже особо не разговаривал, требовал пропуска или билеты. Была не была! Слава уже вовсю был в образе, по очереди обнимал солдат вместе с их командиром, поднимал вверх указательный палец и тараторил, как он «лав Москоу, Кремлин, рашн пипл», что «ол файн и экселент» (откуда такой словарный запас). Я тоже что-то ему там поддакивала по-английски и сожалела, что не выучила язык как следует в школе. Хорошо, что вокруг никто ничего не понимал.

– Мальчики, – взмолилась я уже по-нашенски, – мне бы его допереть до гостиницы, а я сейчас уписаюсь, в туалет смертельно хочу. И ноги отваливаются, все стерла, а этого поца британского еще гулять тянет, чтоб он провалился.

Сами солдатики во главе с их капитаном и еще какими-то людьми в темных костюмах, наверное, из охраны Кремля, кажется, просто опупели от любвеобильного иностранца в этом пестром одеянии, пропитанном насквозь духами, с этим шелковым зеленым бантом, который развязался и болтался на шее… Словом, капитан махнул рукой: пусть идут.

Мы радостно вздохнули и быстро удалились от цепочки (а вдруг передумают и вернут) в сторону Мавзолея. Там, в ожидании смены караула, скопилось немало настоящих иностранцев. Они вальяжно расхаживали по Красной площади, разглядывали витрины ГУМа, фотографировались у памятника Минину и Пожарскому. Кто-то, обойдя храм Василия Блаженного, оказался на Васильевском спуске, почти у гостиницы «Россия». Слава, еще глубже войдя в роль, подкатил к ним со своей ослепительной улыбкой и пытался заговорить на тарабарском языке, как бы сейчас сказали, суржике, смеси одесского с нижегородским, иногда, правда, проскальзывали и английские слова. Я еле сдерживала смех, а иностранцы на полном серьезе терпеливо его выслушивали, хотя разобрать ничего не могли. А Зайцеву и не надо было, чтобы его понимали, я не сразу раскусила его хитрющий маневр. Умница, молодец, сообразил: следующий кордон был как раз на Васильевском спуске, и ему было важно, чтобы его приметили, приняли тоже за «ихнего», как говорит моя свекровь.