Лоис Крайслер - Тропами карибу

— Похоже, мы любую минуту могли оказаться среди тундры без крыши над головой.

В ночь на Иванов день, перед самой полночью, нас разбудили яростные порывы ветра. Под его резкими, сильными ударами палатка трепыхалась, как полевка в зубах росомахи. Небо было сплошь затянуто свинцовыми тучами, лишь низко на севере виднелось окно, в которое лился золотистый свет. (Ночное солнце имеет более теплый оттенок, чем дневное.)

С безрассудной решимостью, презрев всякое нормирование, я приготовила кварту сухого молока — оно было у нас уже на исходе, — и мы торжественно отметили день летнего солнцестояния.

— Полночный сумрак в Фэрбенксе куда таинственнее здешнего полночного солнца. Тут это просто солнечный свет.

Совсем как часов в пять вечера солнечным июньским днем в горах Олимпик, — заметил Крис.

В течение всего Иванова дня дул шквальный ветер. Веранда тряслась.

Палатка приплясывала на месте. Растяжки были туго натянуты. Какая— то береговая птица мяукала назойливо и отрывисто, как испуганный котенок, заглушая крики уток. В тундре было шумно и оживленно.

Мы освобождались из плена. У южного берега озера открылось разводье широкая полоса темно-синей воды, по которой гуляли белые барашки. Всякий раз, покидая палатку, я слышала необычный звук — плеск волн о берег, движение, бульканье и хлюпанье воды.

Вечером, когда мы ложились спать, озеро еще было покрыто льдом, если не считать широких, постоянно меняющих очертания разводьев. Утром Крис разбудил меня.

— Лед исчез, — бесстрастно— ликующим тоном произнес он. — Льда больше нет.

Ледолом кончился. Самолеты снова могли приземляться в тундре.

Неделя ожидания прошла. Огорченные и разочарованные тем, что оленихи не появились, мы отправились обратно в горы, чтобы потом спуститься по Кугуруроку к Ноатаку.

Поднимаясь в горы, мы остановились передохнуть и, оглянувшись назад, увидели нечто необычайное. В зеленой безбрежности тундры озеро стояло синее и неподвижное, отражая в себе небо, — таким мы его еще не знали. Это была зловещая примета, но мы об этом еще не догадывались.

На первой же каменистой площадке за южной грядой холмов мы сняли с плеч поклажу и присели отдохнуть. Навстречу нам, что-то выклевывая среди бледно— лиловых, кремовых, пурпурных и розовых цветов, скакал подорожник.

— Они больше не поют, — с сожалением сказала я.

Но как раз в этот момент раздалась песнь подорожника, планирующего к земле.

— Вот запел один, специально для тебя, — сказал Крис и, не меняя интонации, добавил: — А вон стадо оленей с оленятами.

Мы поднялись с биноклями в руках. В восточной части горизонта вырастали фигурки оленей — около семидесяти взрослых животных, из них половина с детенышами. Неужели это то, чего мы ждали? Неужели это самки?

Нас затрясло как в лихорадке. Крис ринулся с кинокамерой навстречу животным, забыв взять с собой катушки с пленкой. Я догнала его и вручила их.

Он только улыбнулся в ответ. Вернувшись к своей укладке, я обнаружила кассетодержатель. Повесив его себе на шею, я взвалила на плечи поклажу.

Когда я догнала Криса, он уже снимал вовсю. Я услышала крик олененка низкое дрожащее носовое «ма». Крик был короткий? Ему ответили частые крики басом. Олени стояли под нами на островке снега — чаща темных ног и падающие от них длинные утренние тени.

Оленей что-то тревожило, они встряхивались, тыкались мордами в снег.

Полдюжины самок с детенышами направились по широкому, дрожащему от марева взгорью на юго-запад. Четверть часа спустя одна из них как угорелая примчалась обратно. Насколько нам было известно, здесь был единственный островок снега на много миль вокруг — единственное прибежище от оводов.

Должно быть, оленей изводили носовые оводы, откладывающие яйца у них в ноздрях. Позднее их будут изводить кожные оводы, кладущие яйца на спине И на боках.

В последний день миграции самцов мы наблюдали жалкую сцену. В тот день мы сделали вылазку в нагорную тундру. Утром, перед тем как мы покинули лагерь, мимо Нолука прошло триста оленей. Но в горах за весь день мы встретили лишь дюжину. Это были самцы, которые стояли порознь на заснеженных горных склонах, пряча ноздри в снег. Каждый олень стоял так в течение нескольких минут, потом ложился, словно в изнеможении, но тут же вскакивал, тряс головой и снова прятал морду в снег. Мы нашли одного мертвого оленя, его ноздри были забиты множеством красноватых личинок, по всей вероятности носового овода.

Но вот внизу, в тундре, раздался крик, похожий на пронзительное мяуканье, и мимо нас, описывая круг, пролетели пять длиннохвостых поморников, явно чем— то обеспокоенных. Быть может, жара донимала и их? Все события этого дня были отмечены какой-то отрывочностью и неуловимой напряженностью.

Вскоре Крис решил уйти из этих мест, и меня глубоко разочаровали слова, которые он при этом произнес. Когда самки покинули снежный островок и направились в горы на юго-запад, Крис двинулся на восток навстречу прибывающим оленям, если только они действительно шли оттуда.

— Не похоже, чтобы это была миграция самок с детенышами, — заметил он.

— Вероятнее всего, самки просто хотят подвести детенышей поближе к горам, чтобы спастись от оводов.

Я отправилась к основному лагерю. По пути мне дважды попадались олени, и эти встречи еще резче подчеркнули особую напряженность и необычность дня.

Одинокий молодой олень, завидя меня, галопом пустился мне навстречу, шумно храпя, словно лошадь. Принял ли он меня за своего потерянного собрата? Мне стало как-то дико, словно я сама превратилась в оленя; хотелось попятиться, убежать. В конце концов олень понял, что перед ним существо не его породы, отбежал на несколько шагов и замер, наблюдая, как я иду своим путем.

А вскоре последовал другой замечательный эпизод. Я спускалась по склону горы. Вдоль ее подножья рысью бежала вереница оленей—самцов. Внезапно один из них отделился от строя и, не меняя аллюра, словно по зову, повернул под прямым углом и направился вверх по горному склону. За этим маневром крылась такая осведомленность, что мне стало прямо-таки жутко. Здесь была единственная гора на многие мили вокруг, на ней мог быть снег, и олень это знал. Я обернулась и наблюдала за ним, пока он не нашел островок снега, только что покинутый самками.

Вернувшись к палатке, я осталась на воле, несмотря на жару. Отдельные стада и олени— одиночки продолжали идти с востока. Два самца бросились в озеро и поплыли. Четыре оленя, обезумев от оводов, мчались во весь опор; издали казалось, будто изо рта у них что-то свисает. Когда они приблизились, я увидела, что у них низко отвисли челюсти.

Потом мне довелось наблюдать странное и жалкое зрелище, хотя жалости я не испытала — только удивление, как перед лицом события, грандиозность которого исключает всякую жалость. Между палаткой и горой в зыбком горячем мареве гуськом прошли шестьдесят рослых самцов, держа путь на запад, как и все олени в тот день. Они шли быстро — страшно, безжалостно быстро. А следом за ними, галопом, стараясь не отстать, бежали две самки с детенышем.