Сергей Малицкий - Трепет

– Не могу, – выкатила слезы на щеки Процелла. – Даже повод натянуть не могу. Шевельнуться. Горло горит. Сердце бьется. Не вижу ничего.

– Сейчас. – Игнис подъехал сам, поймал Процеллу за руку, снял с плеча длинный и чудной сверток, что торчал концом у него за головой постоянно, даже ночью Игнис клал сверток на постель, и повесил его за спину Процелле.

– Ну, как ты? – спросил, глядя в глаза.

– Что это? – только и смогла прошептать она, потому что стена осталась там, где была, а тоска, боль, резь в глазах, немочь – исчезли. – Что это?

– Великий дар мне от дорогого… человека, – прошептал Игнис и повернулся к Бибере. – Ну что, помогут тебе твои таланты, Бибера Ренисус? Есть хоть один, что поможет тебе пройти Светлую Пустошь?

– Смешные вы, – рассмеялась девчонка. – Сколько хлопот. Знаешь, принц, а ведь иногда важны не таланты, а их отсутствие. На меня магия не действует.

– Как это? – не понял Игнис.

– Меня можно убить стрелой, копьем, мечом, камнем, тысячей способов, но только не магией, – развела руками Бибера и, уже направив лошадь сквозь мутную стену, крикнула: – Не действует! Никакая! И никогда!

Легкую речную барку удалось нанять без особых трудностей. Хозяин, из тех, что протянули с выносом лодки на берег до начала зимы, было заупрямился, но, когда Лаурус твердо сказал, что больше предложенного не заплатит и так положил вдвое от летнего, а если мало, то добро пожаловать ждать кого пощедрее или же выходить на зимнюю ловлю в холодное море, – сдался. Помялся для вида, помянул морских демонов и скупердяев атеров, потоптался с ноги на ногу и махнул рукой. Только поинтересовался, пока ждал шестерку крепких, хотя и немолодых гребцов, куда ж в зиму такая странная орда путь кладет – молодка с мужем и детьми, старик, девчонка, да то ли воин раненый, то ли мастеровой болезный, еле идет? Под зиму надо на юг дорогу править, а не на север, хоть бы и до Турши. И к кому в Туршу-то, я ж там, читай, полгорода знаю.

– Кто-то дорогу правит, а кто-то домой возвращается, – неожиданно для Лауруса подала голос Ава, да еще влила в речь тирсенский говор, да и словечки тирсенские раскинула. – А заречных знаешь кого? Я с заречной слободы.

– Так чего мне в заречной-то? – вытаращил глаза лодочник. – Я ж моряк, из левобережных, а заречные все торговцы.

– Не все, – буркнула Ава и такую скорчила гримасу, что лодочник тут же с расспросами отстал, хотя и посмотрел на Лауруса с сочувствием.

Все это Лава наблюдала, сидя уже на корме, на которой был устроен навес и лежали промороженные тюфяки с соломой. На одном из них тут же распластался Литус, рядом Ава стала кутать детей да пускать время от времени слезу, что жили-поживали, а считай, что все нажитое так мимо рук и свалилось. От воды тянуло холодом, гребцы явились слегка навеселе, но, едва лодочник оттолкнул лодку от самсумской речной пристани, весла опустили в воду дружно и потащили барку вверх по течению, которое в низовьях Му почти не чувствовалось. К полудню поднялся ветер, погнал волну вслед за лодкой, Арма вовсе скорчилась над детьми, как наседка над кладкой, а лодочник поставил косой парус, и барка пошла еще веселее. Литус иногда тихо просил пить, Лава срывалась с места, словно боялась, что не она, а кто-то другой подаст бастарду воды. Син с Лаурусом сидели на носу лодки и вполголоса обсуждали что-то. Лодочник, который шевелил рулевым веслом в паре локтей от Лавы, жмурился, расправлял усы и довольно гудел:

– Твой, что ль, болезный-то? Вот ты над ним, как мамаша над дитем. Что у него? Живот болит? Не зараза какая? Ну ладно. А если зараза, то плохо, а если и не зараза, тоже плохо, с брюхом так вообще какие шутки. Тут уж не к бабке надо идти, а к настоящему магу. А настоящий маг столько монет может содрать… А если не сдерет, так и не поможет толком. Нет, с животом шутки…

Лодочник, наверное, мог бы тянуть эту песню все пять дней пути, которые потребовались на то, чтобы миновать две с половиной сотни лиг от Самсума до Турши, но уже вечером Литус подтянул к себе ноги, с трудом сел и заковылял на нос к Сину и Лаурусу. Лава, которая готова была разрыдаться, что бастард не посмотрел на нее, вдруг поднялась, кивнула встревоженно взглянувшей на нее Аве и легла на место Литуса. Проснулась она уже утром в тепле, оказавшись зажатой между Литусом и Авой, причем Литус был горячим, хотя и дышал ровно.

– Ничего, ничего, – пробурчал сидевший уже на корме Син, управляя веслом вместо лодочника. – Порода такая. Я и сам так выползаю. Если горячий, значит, варево варится, будет готово. Плохо, когда холодный. Ты не вставай. Грейся. Я полночи с другой стороны грелся. А вот как он греть перестанет, холодным потом пойдет, тут меня зови. Надо будет пропоить его кое-каким снадобьем, тогда и вовсе молодцом станет.

– Кто ты? – спросила Лава, не сводя взгляда с Сина.

– Зачем тебе? – сдвинул он брови.

– Не знаю, – призналась она. – Я хотела учиться искусству меча у Йора. Лаурус у него учился. Сестра моя – Фламма – у него училась. И я хотела. Стучала ему в двери, ходила к дому, пока не наткнулась на Литуса. Он сказал, что Йора уже нет. И что дом – твой. Ты везде успеваешь. Тебя все любят. Ты всем нужен. Кто ты?

– А кто ты? – спросил в ответ Син.

– Человек, – пожала плечами Лава.

– А я разве не похож на человека? – удивился Син. – Но ты ведь не только человек? Хотя все прочее, словно одежда, что снять можно. Кем ты была не так давно? Племянницей великого, пусть и недоброго короля? Дочерью славного воеводы и достойного мужа? Девчонкой с гордым нравом? А кем ты стала теперь? Тем же самым, да не тем. С дядей или с кем там еще – у тебя все разладилось. Воеводы теперь нет, да и дома у тебя нет. Только гордый нрав и остался, да и тот натянулся, как тетива между рогами лука. Звенит. И теперь тоже, – вдруг улыбнулся Син, потому что злость скрутила Лаву, скулы заставила окаменеть, зубы – скрежетать.

– Успокойся, – продолжал улыбаться Син. – Вот то, что ты есть, то и есть. А прочее… Скоро все разрешится. Так или иначе, но разрешится. Считай, что к краю подошло. Отдышись, тут тебе злиться не на кого. Радуйся каждому дню. И представь, что на тот миг, как ты из Ардууса вышла, память отшибло. Кто ты такая? Откуда? Ничего не помнишь. И что ты ответишь, если я спрошу тебя – ты человек? А? Ну вот то-то… Человек я, девочка, человек. Кто ж еще? Человек…

…Лодочник начал беспокоиться на второй день, потому что левый берег, вдоль которого шла барка, оказался усыпан людьми. На лошадях, на подводах, налегке и с тяжелой ношей, с детьми и стариками, и без них двигались люди. Почти все они шли на север, но кое-кто пытался переправиться на нахоритский берег, сооружая порой плоты или некое подобие лодок из всякого мусора.