Сергей Малицкий - Вакансия

Двенадцатого октября, во вторник, он сел все на тот же автобус, добрался до Москвы, проехался на метро, позвонил Адольфычу и уже через пару часов увидел на вокзале Волоколамска «вольво» и фигуру Павлика возле него.

– С возвращением? – выставил на стойку стаканчики Фим Фимыч.

– С ним самым, – согласился Дорожкин, прислушиваясь к самому себе, есть ли в нем ощущение, что он вернулся домой или нет…

Он еще думал, что будет привыкать и врастать, но уже на следующий день у него зазудели пальцы, он открыл папку, получил какое-то немудрящее задание, а там уж понеслось, и думать стало некогда. И вот прошел месяц…

Дорожкин ссыпал обратно в футляр маковые коробочки и пакетик с волосами и вдруг подумал, что поиски Козловой надо начинать с установления того, кто был его предшественником. И если он, Дорожкин, не сможет установить этот не слишком уж сложный факт, то грош ему цена как Пинкертону, Шерлоку Холмсу и мисс Марпл вместе взятым или даже их сотой части.

Дорожкин не был суеверным, но, когда оказался в Кузьминске, обнаружил, что суеверие может быть такой же частью жизни, как распорядок дня, необходимость вовремя наполнить желудок и опорожнить кишечник, необходимость движения и отдыха, сна и секса. С сексом у Дорожкина пока не складывалось, отчасти выручал бассейн, в котором он теперь ежедневно отмерял по нескольку километров кролем, но суеверие проникало во все. Причем это не зависело от желаний и предпочтений самого Дорожкина, когда суеверными были все вокруг, с этим приходилось считаться и людям практического, и трезвого склада ума. Именно об этом Дорожкин подумал, когда не обнаружил с утра на месте Фим Фимыча. Нет, он, конечно, отлучался временами от своей стойки, но тринадцатого числа его не могло быть по определению. Дорожкин даже предположил, что если тринадцатое число совпадет с пятницей, а такая беда должна была случиться в мае следующего года, Фим Фимыч не только исчезнет сам, но и утащит в укромный уголок свою стойку. Впрочем, с отсутствием Фим Фимыча мириться еще можно было, неудобным оказалось другое: как заранее предупреждал Дорожкина Ромашкин, тринадцатого числа не работало большинство лавочек, магазинчиков и мастерских, а те, что работали, неминуемо должны были попытаться выкинуть какой-нибудь фортель – или гадостью какой обрызгать, или обвесить, или вовсе продать не то, что ты собирался у них купить. Ромашкин даже пивом запасся заранее, чтобы не искушать судьбу. Дорожкин только покачал головой, но возможные затруднения в работе учел. Впрочем, прачечная, которая располагалась в середине проезда Конармии, была открыта, но грязное белье не принимала, а только выдавала чистое.

– Почему? – спросил Дорожкин черноглазую приемщицу Оленьку, пытаясь вникнуть в тонкости обхождения с календарными датами.

– Тринадцатого всякую пакость могут принести, – подобрала губки приемщица, приглаживая и так гладко зачесанные в пучок волосы, – а за чистым сегодня все равно никто не придет.

– Почему? – удивился Дорожкин.

– Потому что боятся, что мы вместо чистого белья выдадим какую-нибудь пакость, – прищурилась на непонятливого инспектора приемщица. – Вот скажите, могли вы прийти к нам в какой-нибудь другой день?

– Мог бы, – уверенно сказал Дорожкин.

– Нет, – улыбнулась приемщица. – Только тринадцатого. Ведь от вас никакой пользы, одна забота.

– Ну так я сдавать вам ничего не собираюсь, – успокоил женщину Дорожкин. – Я как раз пришел получать. И мне все равно, какой день на календаре.

– И что же вы хотите получить? – Приемщица с подозрением наклонила голову, потом выпрямилась и окинула взглядом полки с тщательно выстиранным, выглаженным и упакованным в пакеты постельным бельем. – Вы же мне ничего не сдавали? Я всех клиентов в лицо знаю.

– Информацию, – четко и раздельно произнес Дорожкин и достал из кармана блокнот. – Информацию о девушке по имени Алена Козлова. Она работала в прачечной, но пропала. Примерно в апреле месяце. С тех пор ее никто не видел.

– Точно никто? – сдвинула брови приемщица.

– Ну никто из тех, кто заинтересован в ее нахождении, – уточнил Дорожкин. – Из тех, кто мог бы подсказать, где ее искать.

– Чудак вы, инспектор, – усмехнулась приемщица, оперлась на локти и подмигнула Дорожкину. – Как же я могу дать вам информацию, если Аленку никто не видел? Если никто не видел, значит, и информации никакой нет. И вообще, вы бы были поосторожнее. В прошлый раз это плохо кончилось.

– Для Алены? – поинтересовался Дорожкин.

– Не поймаете, – с хохотком погрозила Дорожкину пальцем женщина и игриво поправила грудь. – Для инспектора. Вот уж не могу припомнить, как его звали, но тоже приходил. И как раз с тем же вопросом. Высокий такой, на голову вас выше, сильный, красивый и очень, очень, очень страшный. В глазах у него что-то было… – восхищенно зажмурилась приемщица. – Спрашивал об Алене Козловой. А потом пропал. Как будто его и не было. Я вот даже имени его вспомнить не могу.

– Он, этот инспектор… – Дорожкин с трудом сдержался и не привстал на носки, чтобы выглядеть повыше. – Он пропал сразу после того, как побывал у вас, или позже? Откуда вы узнали о его исчезновении?

– А я откуда знаю? – удивилась приемщица. – Узнала откуда-то. В воздухе что-то такое носилось, или сболтнул кто из клиентов. Разве теперь упомнишь? Это уже после было, через неделю или через две, как он здесь ошивался. Да. Я на колхозном рынке была, и в очереди говорили, что вот только что инспектор высокий пропал, до обеда был, а потом словно растаял. И что ищут его. Но я не оборачивалась, так что точнее не скажу.

– А какая она была, эта Алена Козлова? – поинтересовался Дорожкин.

– Какая? – сдвинула брови, как будто что-то пыталась вспомнить, приемщица. – Обыкновенная. Плакса. Чуть что – в слезы. Ребенка хотела, да не вышло у нее что-то там. И с мужем у нее не вышло. Все – не вышло. А я так скажу: не вышло – значит, не сильно хотела. Или другое что замышляла. Потому как если что шло не по ее, могла и в лицо вцепиться. В мое не вцеплялась, я сама могу в кого хочешь вцепиться, но она могла. По ее лицу было видно. А слезам я ее не верила. Неправильные у нее были слезы. Пустые. Когда баба плачет, она о том, о чем плачет, о том и думает. А она не здесь была. Плачет, а сама где-то не здесь. Дурная девка. Говорили, что умелая была на колдовство, да только тут не колдовство нужно, а аккуратность. Вообще не любила она потрещать о том о сем. Сидела тут в уголке, чай пила, смотрела на людей. Ну, – приемщица криво усмехнулась, – короче, на того, кто приходил, на того и смотрела. А уж выглядывала кого – того я не знаю.

Дорожкин посмотрел на тот стул, на который показала приемщица.