Стас Северский - Боец тишины

— Теперь — мой! Выйди!

Агнешка… Она догадается… Она будет бояться меня… Она уже боится, а будет — еще больше… И не уверен, что смогу объяснить ей, что делаю все только ради нее. Я не смогу объяснить ей, — такой чистой и честной, что пытаю человека ради нее. Вашу ж…

Постараюсь найти подход к его голове. Про тело и думать нечего — его не починить. Покойник он. Только он после такого мыслит мутно — не понимает, что нет надежды. На это я его и подцеплю — на надежду.

Один со всей дури бился в дверь, открывающуюся с другой стороны. А другой — со всей силы дверь держал. Но явился третий и оттащил от двери того дурака, который бился в нее не с той стороны. Теперь тот дурак, который дверь держал, толкнет ее, открытую, и свалится всей своей тяжестью в руки умному третьему — то есть мне.

Встал на колени перед Агнешкой, неподвижно сидящей на кровати в клетушке Войцеха. Положил ее руки себе на плечи, посмотрел в ее опущенные глаза, прикрытые светлыми, как солнечные лучики, ресницами.

— Агнешка…

— Ты просто преступник… Ты — бандит, Вольф… Нет… Не правильно…

— Конечно, не правильно. Конечно, ты не права.

— Ты не Вольф… Я не правильно тебя называю…

— Агнешка… Все не так, как ты думаешь.

— А как? Как, Вольф?

— Я не могу пока тебе объяснить, только — все не так, как тебе кажется.

— Ты не можешь объяснить, потому что нет объяснений. Твоим поступкам нет других объяснений.

— Агнешка, так надо… Пойми — надо. Я знаю этих людей, но я не с этими людьми. Просто, они нужны мне. У меня с ними дела, но это — нужно. Без них мне не обойтись, не добиться тебя.

— Ты никогда не добьешься меня с ними.

— Без них мне не добиться… справедливости.

Агнешка подняла на меня прояснившиеся глаза.

— Ты решил все исправить?

— Я вернусь туда — на объект, Агнешка. Я добуду машину, оружие и…

— Правда должна быть открыта.

— Правда? Агнешка… Я могу заставить их закрыть объект, только я не могу…

— Все должны узнать о том, что там творится.

— Агнешка… Не выйдет. Они будут врать. Они не дадут хода правдивой информации, дадут дезинформацию.

— О происходящем должны знать все, Вольф.

— Не возможно.

— Возможно. Мы должны донести правду до всех.

— Нельзя.

— Нельзя, Вольф? Нельзя?

— Нет. Мне не известны планы правительства.

— Какие планы? Какого правительства?

— Не важно. Эта страна нам нужна. Этой стране нужно оружие. Нам нужно оружие этой страны.

— Какое оружие, Вольф? Как ты можешь думать об оружии, когда страдает столько людей?

— Без оружия пострадает больше людей.

— Без оружия люди не будут гибнуть, Вольф…

— Не будь такой наивной. Не будет его у одних — будет у других. И безоружные останутся беззащитными, когда вооруженные — станут захватчиками.

— Оружие погубит всех нас…

— А перед этим, часть из нас оно — спасет.

— Я не понимаю, Вольф…

— Просто ты мыслишь, как — подзащитная, а я, как — защитник. И отсчет ты ведешь от — человека, когда я — от человечества. Ты отвечаешь за себя, а я — и за себя, и за тебя, и за страну. Пойми меня, Агнешка, я не могу не думать о моей стране, о чужих странах. Этот проект не должны сворачивать. Я готов сравнять с землей твою тюрьму, стереть в порошок твоих мучителей, только не…

Она опустилась на колени рядом со мной, обвила мою шею руками. Обнял ее, как в горячке.

— Ты сделаешь это?

— Сделаю… Я смогу… Я справлюсь…

Дождь золотых волос разлился по моим плечам, и голова пошла кругом.

— Это опасно, Вольф…

— Опасно, Агнешка…

— Я верю, что ты вернешься, Вольф… Ты вернешься…

В голове щелкнуло — вот он, «момент истины». Во рту пересохло, сердце обмерло перед тем, как зайтись стуком и захлестнуть меня жаром.

— Обещай, что вернешься, Вольф…

— Я постараюсь, Агнешка…

— Я боюсь… боюсь отпускать тебя…

— А ты не… не отпускай пока…

Ее губы коснулись моего лба и… Она настойчиво отстранила меня, взяла мои руки в свои.

— Вольф, мы должны помолиться.

Она сложила руки, шепча молитву. А я… Задыхаясь, хватая ртом воздух и скрежеща зубами, опустил сжатые кулаки. Что ж ты меня так мучаешь, Агнешка?!

— Я пойду, а ты помолись пока за мою грешную душу, красавица.

— Подожди, Вольф… Я все думаю…

Я остановился, еще не теряя едва теплящейся надежды.

— О чем? О чем, Агнешка?

— О том священнике…

Закрыл глаза, задерживая дыхание и ругаясь про себя.

— А что о нем думать?

— А вдруг его не найдут? Вдруг не найдут в том склепе?

— Найдут… Найдут, Агнешка.

Я тряхнул головой, стараясь думать. Найдут… Вопрос только в том — когда? Черт… Будто болотные огни заводят меня в топи, и я сбиваясь с тропы, захожу все дальше в трясину — тону и вязну. Не знаю, за что ухватиться и меня затягивает… затягивает с головой.

— Агнешка, береги… Береги крысу, Агнешка.

Остановил машину возле придорожной рощи. Нашарил в темноте сверток, нащупал осколок зеркала, пошел в лес. Натянул тугую кожу, начал крепить к лицу железки, клеить к голове клок длинных волос. Готово. Подвожу глаза, всовываю руки в рукава куртки из лохматого синтетического меха. Оковываюсь тяжеленным ремнем и надеваю сияющие хромом сапоги. Смотрю в зеркало — из него на мне зловеще взирает настоящее чудовище андеграунда. Так меня точно не заметят — увидят все, а не заметит никто. Теперь наведаюсь к священнику.

Выйдя из мглистого леса на свет придорожных фонарей, напугал остановившегося неподалеку водителя до полусмерти, и остался вполне доволен эффектом. Своим видом я ударил ему по глазам, как электрошокером. Ничего не скажешь, мой Хайко — парень мрачный. В таком виде проводить время в склепах — нормально. Даже, если кто и увидит, никаких подозрений не возникнет. Так что заходить можно спокойно. Так же спокойно, как проходить с оружием через детектор, реагирующие на этот железный хлам. Меня в виде Хайко на проходе может задержать разве что очень старательный служитель порядка — из тех, кто решит раздеть меня догола… а такое редко случается. Агнешку, может, и чаще бы раздевали, а меня… Что им с меня? Поэтому я и хожу в шкуре Хайко стабильно при оружии — еще и в гриме, за которым меня вообще не видно. Только вот доспех его… наверное, тяжелее брони будет все его броское обмундирование.

Священник так и остался связанным отдыхать на холодном камне. Его глаза до сих пор закрыты, рот заткнут кляпом и заклеен скотчем.

— Черт… Человек?

Он заслышал мои шаги, тихий голос, и постарался заорать во всю глотку. Только у него не вышло.

— Святой отец? Вы живы? Подождите, я вас развяжу.

Подошел к нему, неловко сдирая с него путы. Освободил его не сразу — сначала снял повязку с глаз. Он попытался закричать, испугавшись мрачного аутсайдера. Поэтому я и не стал торопиться с кляпом… и руки его оставил крепко скрученными.