Стас Северский - Боец тишины

Я поднялся, покачнувшись, направился ко входу в каморку. Закрыл и запер дверь. Схватил Агнешку дрожащими руками.

— Агнешка, не надо о нем.

— Ты убил! Невинного человека! Он рассказал!

— Что? Я? Кого?

— Не трогай меня! Ты что, со счета сбился?!

Она горит гневом. Хрупкая девушка у меня на глазах превращается в разъяренную тигрицу, забывая про мою силу и свою слабость. Она в бешенстве и будоражит меня. Кровь вскипает и пузырится, заставляя меня трястись в лихорадке. Я впиваюсь в ее шею поцелуями, не взирая на ее сопротивление. Она борется, отбивается, бросается в сторону… Сломя голову кидаюсь за ней, хватаю… Она изворачивается, вырывается… А сердце гонит в мои вены крутой кипяток.

— Ты пьян!

— Нет.

— Он все рассказал мне про того! Рассказал, как тот освободил его! И про то, как ты вернулся и убил того — рассказал!

— Не надо про священника и про… Агнешка…

— Не трогай меня! Ты убил его! Хайко! Ты убил его!

— Хайко? Хайко… Это был я…

— Знаю, что ты! Знаю, что ты убил его! Зачем?!

— Это был я… Я — Хайко… Я — был им… Хайко только еще одно лицо — мое лицо… Агнешка, я могу не вернуться… Я не могу ждать, Агнешка… Я отдам тебе жизнь, только и ты…

— Нет!

— Я прошу тебя, Агнешка… Согласись… Только согласись… Я не хочу так — силой… Только я хочу так, что…

Она закричала — так истошно, что я зажал ей рот рукой. Едва заметил укус и кровь на ее губах — мою кровь… на ее горящих губах. Я слышу скорые шаги, хлопанье дверей, голоса… Только шаги все тише… и в глазах все темнее. Я оттолкнул кого-то, кто оказался у меня под рукой. Кажется, Крюгер… Толкнул старика с силой. Вспомнил, что он тощ и хил, но только одновременно с действием. Как вспомнил, так и забыл — и про падение на пол чахлого старика, и про подошедшего со спины мощного поляка.

— Ты что делаешь, Ян?! Ты что не видишь?! Не хочет она!

Войцех перекинул руку мне через шею, стараясь придушить, оттащить. Срываю его руку, выворачивая. Он высвобождается, бьет меня под дых. Я не блокирую удар и… Удар в надбровье, в скулу…

Он бросил меня к стене. А я… Меня так трясет, что я не могу ни говорить, ни думать… не могу стоять на ногах. Мсцишевский отодвинул, еще держащего меня за ворот, Войцеха… и я рухнул на пол в горячечном ознобе и в бреду.

— Войцех, он совсем пьян и плох. Отведи девушку подальше. И немца прихвати — подними его.

Ненавижу их… ненавижу себя. Их всех! А себя больше всех остальных!

Седой поляк подтащил меня к потертому креслу, свалил меня на него и сел напротив.

— С тобой такое впервые, Ян?

— Да…

— Я надеялся на это — это еще простительно. Ты должен проявлять выдержку.

— Должен…

— Должен держать себя в руках.

— Да…

— Так возьми себя в руки!

— Не могу! Не могу я! Не могу больше! Терпеть больше не могу!

Поляк поднялся, сдергивая с меня мой расстегнутый ремень. Он одернул тускло отсвечивающую пряжку, проверяя на прочность.

— Я надеюсь, что ты простишь мне это. Я знаю, что простишь. Я бы не сделал этого, если бы не считал тебя моим вторым сыном, Ян.

— Вы что?! Вы что делаете?!

Поляк крепко приложил меня твердой рукой. Тяжелая пряжка заехала мне по лопаткам. Перехватил ремень, вырывая у него из рук и… Намотал ремень на руку и… Поляк сурово покачал головой, и я повесил голову, опустил руки.

— Ты заслужил, Ян.

— Да знаю я. Знаю. Забыли…

— Нет, Ян, — злись на меня, но не забывай.

Вашу ж… Какой позор! Стерпеть порку! Порку поляка! Вашу ж… Теперь меня трясет не только от страсти, но и от — злобы! Заслужил — знаю! Только меня колотит от злобы так, что стиснутые зубы трещат! А душа немо орет… Агнешка, пойми меня! Прости! Пожалей! Я же болен! Я же боюсь себя! Боюсь, что это одержимое чудовище в отражении являет мне — мое истинное лицо! Я боюсь этого лица — своего отражения! Нет, я не такой! Я болен! Я должен, я буду бороться с этой болезнью! Я добьюсь тебя, Агнешка!

Агнешка сторонится меня. А главное, — она скрывается от моих глаз за широкой спиной Войцеха. И она не только отгораживается им от меня. Я вижу, что он… Он нравится ей — Войцех. «Медведь». Поверить не могу. Он же — тупой и… Он — преступник. А она доверяет ему. Она просто не знает его. Он кажется ей порядочным из-за его прямоты, когда я кажусь ей нечестным из-за смены лиц и имен. Но все только видимость, все — только кажется. Ревность рвет тельняшку у меня на груди, но я терплю и сдерживаюсь.

Мсцишевский налил мне еще водки, но я мотнул головой, отказываясь.

— Меня не спиртом, а снотворным накачивать нужно.

Поляк сдержано наклонил седую голову.

— Не такая девушка тебе нужна, Ян.

— Она красива, она чиста…

— Не для тебя она, и ты — не для нее.

— Да я ж не урод и не…

Поляк растянул рот, прижимая руку к сердцу.

— Снаружи, нет… А внутри…

— Нет, я не такой.

— Такой, Ян.

Я сбросил чертовы часы и цепь.

— Только с виду такой. Только видимость такая. Вышло так… А на деле я…

— Такой. Как я. Как я, когда был молод.

— А какой вы были?

— Отчаянный. С холодной головой и с горячей кровью, Ян. Завела меня горячая кровь на такую обрывистую дорогу, что и холодная голова с дороги той не свела, — только сорваться в пропасть и пропасть не позволила.

— Похоже вообще… Да не той дорогой я иду.

— Той, Ян. Одной мы идем дорогой.

— Цели у нас разные.

— К разным целям одна дорога не ведет.

— Точка на наших путях стоит, от которой они расходятся в разные стороны.

Поляк задумчиво наклонил голову, стыкуя расставленные пальцы.

— Когда я был молод, и я шел к другой цели, Ян. Но пришла старость, кровь остыла и со мной осталась только холодная голова.

— Хотите сказать, что надо сойти с опасного пути, пока не поздно?

— Нет, Ян… Ты не сойдешь — не сможешь. Я хочу сказать, что тебе надо забыть об этой девушке. Погубишь ты и себя, и ее, Ян.

— Нет, я спасу ее.

— Спасешь и погубишь. Помяни мое слово, Ян. Нет у вас будущего.

— Зато настоящее есть.

Поляк поднялся.

— Страсть — это стресс, Ян. Последствия серьезного и тяжелого стресса. После него ты засыпаешь, как шахтер после запредельной нагрузки, — и спишь мертвым сном. Переключатель щелкает у тебя в голове, и ты — теряешь голову.

Он ушел, а я остался сидеть, тупо смотря в пустой патронник. Может, он и прав — может, мне, и правда, пора на покой? Только вопрос встает жесткий — смогу я отправиться на покой без посторонней помощи или нет? Черт… Отправят меня… Свои или чужие — в тюрьму или на войну…

Клаус подобрался ко мне сзади, настороженно и неуверенно. Он согнулся над моим плечом, с опаской заглянул мне в лицо.

— Клаус, я… Не знаю теперь, что и сказать.

— Я знаю, я не держу зла, Вольф…

— Не называй меня здесь так, старик.