Даниэль Труссони - Ангелология

Интерес Григори к монастырю Сент-Роуз озадачивал Верлена. Человек, подобный Григори, вряд ли мог понять красоту и смысл искусства. Такие люди ценят в Ван Гоге не сами картины, а возможность получить за них высокую цену на аукционе. Это означало, что предмет, который искал Григори, стоит очень дорого, иначе он просто не стал бы этим заниматься. Верлен не уставал удивляться, как его угораздило связаться с ним.

Он внимательно смотрел в темноту за стеклом. Похоже, температура снова упала. Теплый воздух помещения соприкасался с холодным окном, и на стекле возникали морозные узоры. Проехал автомобиль, его задние фары бросали на снег оранжевый отблеск. Верлен думал, как доберется до дома.

На мгновение его взгляд задержался на письме с ответом из монастыря. Скорее всего, красивую молодую монахиню, которую он встретил в библиотеке, ждет наказание. Верлена внезапно поразила мысль о том, что она тоже в опасности. Бандиты могли искать его в монастыре. Хотя вряд ли они знали, куда именно он ходил, и тем более про его разговор с Эванджелиной. Она не была рада видеть его, и вряд ли им удастся когда-нибудь поговорить снова. В любом случае пора действовать. Надо добраться до вокзала или найти автобус, который отвезет его в город, но Верлен сомневался, что найдет что-то подобное в Милтоне.

Монастырь Сент-Роуз, Милтон,

штат Нью-Йорк

Эванджелина плохо знала сестру Селестину. В свои семьдесят пять она была прикована к инвалидной коляске и мало времени проводила с младшими монахинями. Даже когда она ежедневно появлялась на утренней мессе, сестра, привозившая ее, ставила коляску впереди всех, и Селестина оставалась в уединении, столь же священная, как королева. Селестине всегда приносили еду в келью, а Эванджелина доставляла ей из библиотеки стопки стихов и исторических романов. Изредка попадались даже книги на французском, которые сестра Филомена получала по межбиблиотечному абонементу. Им, как заметила Эванджелина, Селестина особенно радовалась.

Монахини в черно-белых одеяниях сновали взад-вперед по первому этажу, в тусклом свете ламп в металлических абажурах. Они входили в кладовки и выходили оттуда со швабрами, тряпками и бутылками моющих средств, потому что пора было приступать к вечерней уборке. Сестры повязали передники вокруг талии, засучили рукава и натянули резиновые перчатки. Они вытряхивали пыль из штор, открывали окна, чтобы выгнать плесень из сырых промозглых помещений. Женщины гордились, что самостоятельно справляются с такой большой работой, как уборка монастыря. Они мыли, натирали воском и чистили весело и энергично, создавая иллюзию, что все вместе выполняют какое-то восхитительное задание, гораздо более значимое, чем их небольшие индивидуальные задачи. На самом деле это так и было — каждый вымытый этаж, каждая начищенная стойка перил становились даром, подношением, вкладом в высшее благо.

От часовни Поклонения Эванджелина поднялась по узким ступенькам на четвертый этаж. Келья Селестины была одной из самых больших в монастыре. В угловой спальне с личной ванной комнатой имелась большая душевая кабина с откидным пластиковым стулом. Эванджелина часто спрашивала себя, освободила ли инвалидность Селестину от бремени ежедневного участия в деятельности сообщества, предоставив ей приятный отдых от обязанностей, или, наоборот, Селестина чувствует себя в монастыре, словно в тюрьме. Эванджелине казалось, что неподвижность ужасно ограничивает.

Она трижды коротко стукнула в дверь.

— Да, — отозвалась Селестина слабым голосом.

Селестина родилась во Франции и, несмотря на то что больше полувека прожила в США, говорила с акцентом.

Эванджелина вошла в комнату и закрыла за собой дверь.

— Кто там?

— Это я, — негромко ответила девушка, боясь, что помешала Селестине. — Эванджелина из библиотеки.

Селестина устроилась у окна в инвалидной коляске, колени ее были укутаны вязаным одеялом. Она больше не надевала накидку, и ее коротко подстриженные волосы обрамляли лицо седым ореолом. В дальнем углу кельи исходил паром увлажнитель воздуха. В другом углу стоял электрокамин, раскаленные спирали нагрели комнату так, что в ней было жарко как в сауне. Казалось, Селестине холодно, несмотря на одеяло. Кровать была застелена связанным крючком покрывалом — их делали младшие сестры для старших. Селестина прищурилась, пытаясь рассмотреть Эванджелину.

— Вы принесли еще книг?

— Нет, — ответила Эванджелина. — Мне кажется, у вас есть что почитать.

Рядом с коляской Селестины стоял стол красного дерева со стопкой книг и лупой.

— Да-да, — согласилась Селестина, выглядывая в окно. — Здесь всегда много чтива.

— Прошу прощения, сестра, что помешала, но я надеялась, что вы поможете мне ответить на один вопрос.

Эванджелина вытащила из кармана письмо миссис Рокфеллер к матери Инносенте, развернула и положила к себе на колени.

Селестина переплела длинные белые пальцы — на одном сиял золотой перстень-печатка СФНА, — сложила руки на коленях и безучастно посмотрела на Эванджелину. Скорее всего, сестра Селестина не помнила, что ела на завтрак, не говоря уже о событиях, которые произошли много десятилетий назад.

Эванджелина откашлялась.

— Сегодня утром я работала в архиве и нашла письмо, в котором упоминается ваше имя. Я не знала, куда его поместить, и подумала, что вы сможете помочь мне понять, о чем оно, чтобы я могла положить его в надлежащее место.

— Надлежащее место? — с сомнением спросила Селестина. — Не знаю, смогу ли быть полезной. О чем говорится в письме?

Эванджелина протянула страничку сестре Селестине. Она повертела в руках тонкую бумагу.

— Лупу, — сказала она, протягивая пальцы к столу.

Эванджелина подала ей лупу и стала смотреть, как Селестина внимательно читает письмо. Лупа следовала вдоль строк, сквозь линзу бумага казалась лучом размытого света. Как только Селестина положила лупу на колени, Эванджелина сразу же поняла — монахиня узнала письмо, и оно привело ее в сильное замешательство.

— Оно очень старое, — наконец сказала Селестина, сложила письмо и прикрыла его рукой, испещренной синими венами. — Написано женщиной по имени Эбигейл Рокфеллер.

— Да, — подтвердила Эванджелина. — Я прочла подпись.

— Очень странно, что вы нашли его в архиве, — сказала она. — Я думала, они все забрали.

— Я надеялась, — отважилась Эванджелина, — что вы сможете пролить свет на его смысл.

Селестина глубоко вздохнула и уставилась куда-то вдаль. Вокруг ее глаз залегли глубокие морщины.

— Его написали еще до того, как я стала жить в Сент-Роузе. Я приехала сюда в самом начале сорок четвертого года, примерно за неделю до большого пожара. Я ослабела от поездки и ни слова не говорила по-английски.