Стивен Эриксон - Пыль Снов

— Мы идем по следу — мы не можем его бросить. И мне нужен союзник. Кто-то, защищающий спину.

— Чем? Дурацким обеденным ножом, что у меня на поясе?

Син скривилась: — Расскажи меня правду. Откуда ты явился?

— Я был найденышем в Собачьей Упряжке. Меня спас имперский историк Дюкер. Подхватил около аренских ворот и передал в руки капитана Кенеба.

— И ты всё это помнишь?

— Еще бы.

Ее глаза требовательно взирали на мальчика: — Ты помнишь путь в Собачьей Упряжке?

Он кивнул: — Мы шли и бежали. Мы были испуганы, голодали и мучились от жажды. Я даже помню, как разок видел Колтейна, хотя все, что могу сейчас припомнить — вороньи перья. — Хотя бы, — бросил он запальчиво, — я не видел его смерти.

— Из какого ты города?

— Не припоминаю. — Он пожал плечами. — Всё до Упряжки… всё пропало, как будто и не было.

— Не было.

— Что?

— Собачья Упряжка создала тебя, Гриб. Построила из грязи, палок и камней, наполнила всем произошедшим. Героями, сражавшимися и погибшими, людьми, любившими и потерявшими любимых. Тем, что голодали и умирали от жажды. Теми, чьи сердца разрывались от ужаса. Теми, что утонули, теми, что поймали удар меча или стрелу. Теми, что оказались поднятыми на копья. Создание проглотило всё и стало твоей душой.

— Смехотворно. Там были сотни сирот. Некоторые выжили, а другие нет. Вот и всё.

— Тебе было сколько? Три года? Никто не запоминает в таком возрасте. Разве что несколько разрозненных сцен. Но ты помнишь всю Собачью Упряжку, Гриб, потому что ты ее порождение.

— У меня были родители. Настоящий папа, настоящая мама!

— Но ты их не помнишь.

— Потому что они погибли еще до начала похода!

— Откуда ты знаешь?

— Потому что твои слова бессмысленны!

— Гриб, я знаю. Потому что я такая же.

— Что? У тебя была настоящая семья, даже живой брат есть!

— Он смотрит на меня и не понимает, на кого или на что смотрит. Я расскажу, кто меня сделал. Ассасин по имени Калам. Он нашел меня в своре бандитов, называвших себя мятежниками. Он вырезал кое-что на моей душе и ушел. А потом меня сделали во второй раз. Или добавили. В И’Гатане, где я нашла в себе огонь, который ныне пылает без передышки, как личное солнце. А потом была капитан Фаредан Сорт, она знала, как и я, что они еще живы — а я знала потому, что огонь не угасал — он пылал под городом, пылал и пылал. Я знала… я могла чувствовать. — Она замолчала задыхаясь. Глаза выкатились как у пчелами укушенной кошки.

Гриб смотрел на нее, не зная, что делать — то ли обнять, то ли ударить. — Тебя родила мама, как и меня.

— Тогда почему мы такие особенные?

Мошкара разлетелась от ее выкрика, зудение заглохло.

— Не знаю, — тихо сказал он. — Может… может, ты и сделала кое-что в И’Гатане. Но со мной ничего такого не…

— Малаз. Ты спрыгнул с корабля. Ты пошел и нашел нахтов. Почему?

— Не знаю!!!

Она отскочила, убежав в заросли. Через миг он потерял ее из вида. — Синн? Что ты делаешь? Куда ты?

Сумрак исчез. В пятидесяти шагах расцвела сфера кипящего пламени. Деревья взрывались на ее пути. Сфера катилась на Гриба.

Он раскрыл рот, чтобы закричать, но не издал ни звука.

Обжигающий огненный шар все ближе, огромный, колючий…

Гриб сделал жест. Земля резко вздыбилась на пути огня, выбросив массу корней, перегноя, грязи — деревья падали по сторонам, тысяча кривых коричневых рук высунулась из бурлящей почвы. Извивающаяся стена окружила катящийся шар, раздавила, как сапог может раздавить уголек в костре. Загрохотало. Земля опадала, руки исчезли, и перед Грибом оказался лишь небольшой оседающий курган. Взлетели клубы пара, а потом вернулась темнота и поглотила их.

Он увидел, как Синн возвращается, перепрыгивая упавшие стволы, стряхивая грязь с куртки. Она встала прямо перед ним. — Не имеет смысла, Гриб. Мы с тобой — мы особенные?

Она пошла вперед; через миг он двинулся следом.

«Никогда не спорьте с девушками».

Это был день чужаков. Один был недосягаем, второго он хорошо знал.

Таксилиан и Раутос сумели поднять панель, обнажив спутанную массу колец металла, трубок и многожильных кабелей. Бормоча, что нужно бы найти поворотные чары, способные высвободить колдовскую силу и пробудить мозг города, Таксилиан начал тыкать и тянуть что попало. Встав сзади — пот тек по лбу — Раутос выкрикивал предостережения, которые Таксилиан не замечал.

Последний создал капкан для ящеричных крыс — ортенов — и пошел его устанавливать. Асана с ним.

Наппет и Шеб нашли запечатанную дверь в конце длиной узкой комнаты. Они лупили по ней железными палицами; каждый удар отдавался мучительным колокольным звоном. Похоже, от грохота у обоих повредился слух — но, поскольку они не разговаривали, неприятное открытие еще поджидало мужчин.

Вздох исследовала Гнездо, покинутое, опустевшее жилище Матроны, но не находила ничего интересного, хотя неведомые запахи проникали в легкие, а соки блестящими капельками оседали на коже. Ее осадили смутные грезы о рождении потомства, череда сцен трудных родов, следовавших друг за дружкой как в кошмаре. Тревожное раздражение быстро перешло в необоримый гнев.

Вздох жила Плитками с момента их создания — и все же не находила искомого смысла. А теперь внешний мир начал проникать внутрь. Смятение всё усиливалось.

И еще есть трутень К’чайн Че’малле. Он взбирается, все ближе подползая к группе бестолковых людей.

Дух плавал между членами своей «семьи», и его одолевало растущее возбуждение. Они не справляются. В некоем неотразимом, фундаментальном смысле они начали распадаться. Он еще не понял, в чем их предназначение, а они — кроме разве что Таксилиана — занялись чепухой. Наступил кризис. Он может ощутить нарастающие трения. Они не будут готовы к Сулькиту. Они могут убить трутня, и все будет потеряно.

Он вспомнил, как однажды — в тысячный раз? — стоял на палубе корабля, созерцая гладкое как стекло море со всех сторон. Странное спокойствие поразило воздух, свет стал зловещим, лихорадочным. Вокруг него словно бледные мухи суетятся безликие матросы — кровавые приношения Старшему Богу, блеющих коз тащат из трюма, сверкают смоченные морской водой клинки, полотнища крови, трепеща, ниспадают в океан — вокруг него растущий страх. И он слышит ответ на страх — свой собственный хохот. Жестокий, как смех демона. Все глядят на него, понимая, что среди них оказалось чудовище. Это чудовище — он…

«Я призвал бурю, не так ли? Чтобы увидеть насилие, закутаться в него, словно в теплейший плащ. Вопли тонущих смертных не мешали мне веселиться.

Это мои воспоминания? Что же я за зверь?

Кровь была… сладкой на вкус. Жертвы? Глупцы, вы только кормили мою силу.

Я помню племя, трупы, холодеющие под мехами и одеялами, и пятна злобы на моих руках. Помню пустую яму, в которой оказался. Это была яма моих преступлений. Слишком поздно рыдать над ее глубиной, над безжизненным воздухом, над привкусом смерти.