Светлана Прокопчик - КРЕСТ

…В Найнор они вернулись после полудня. И первым человеком, которого встретил Оттар на внутреннем дворе, был его отец.

Хотя Оттар и не желал в том признаваться, Сарград поразил его. Жизнь тут кипела, а для помыслов и деяний открывался такой простор, что Оттар растерялся. Но уже через неделю он пропитался городской жизнью настолько, что отцовское поместье именовал снисходительно "деревней".

Годинор, да и все княжество представлялось ему теперь сонным царством, а Сарград — бурлящим водоворотом. Здесь присутствовали те же самые элементы, из которых складывалась жизнь Оттара "в деревне", — только поворачивались они иным боком. Церковь держалась более светски, и неудивительно: в "деревне" душами правили лезуиты. А в Сарграде — епископ. И какой епископ! Отец Франциск — блестящий ученый-церковник, обходительный и проницательный, политичный и честолюбивый, смелый и всегда готовый оказать помощь… И притом настолько чистый, что пользовался всеобщей любовью. Оттар знал: отец Франциск происходил из герцогского клана Стэнгард, но природная скромность в свое время чуть не сделала его вечным и добровольным капелланом в Найноре. Старый князь почти силой выпихнул юного священника в мир. Теперь отец Франциск стал епископом.

Рыцарство из сугубо военного братства превратилось в городе в дерзкую и немного манерную идею, подталкивавшую молодых людей не только на подвиги, но и на любовные авантюры. Впрочем, дерзость, именно дерзость, граничившая порой с наглостью, была самой яркой и обязательной чертой всех сторон городской жизни — в храме и в любви, в рыцарстве и в науке, в торговле и в благотворительности.

Вхождение Оттара в светское общество тоже произошло дерзко. Его будто научил кто, как держаться, чтобы быстро завоевать симпатии и антипатии — а человек, не имевший лютых врагов и не церковник притом, здесь уважением не пользовался. В первый же вечер Оттар наведался в кабачок "Три гуся и свинья", разинул с непривычки рот на танцовщиц и услышал язвительное замечание в свой адрес. Не глядя на насмешника, Оттар равнодушно пообещал череп раскроить, если тот станет жалким кваканьем отвлекать от зрелища.

На следующее утро он уже встретился со вчерашним оппонентом в Дурканском парке. Тогда Оттар не ведал никаких местных традиций. Ни того, что дуэлянты давно облюбовали этот парк для своих "встреч", ни того, что его противник — настоящий светский лев. Он видел перед собой лишь высокого, начавшего полнеть мужчину лет двадцати пяти, темноволосого, с тоненькими усиками и презрительной улыбочкой на красных губах. Соперник показался Оттару чересчур пресыщенным жизнью, чтобы быть хорошим бойцом. Так и вышло. Вся дуэль заняла тридцать ударов сердца, после чего Оттар отправился домой, а его противника повезли к модному лекарю зашивать рану в плече.

Через два дня случилась вторая дуэль. Оттар повел себя иначе. У него появились знакомые, он пригласил их на дуэль свидетелями. Сам пришел празднично одетый. Перед дуэлью остроумно поддел противника:

— Сударь, вы прислали мне вызов, начинающийся со слов "Не изволите ли вы, рыцарь, прогуляться со мной поутру в Дурканском парке? С нетерпением буду ожидать вас там". Так вот, сударь, прогуливаюсь в парках я исключительно с особами женского пола, а с мужчинами я дерусь. Если же вам угодно считать себя персоной, пригодной лишь для прогулок в парках, то отчего ж вы пришли в мужском костюме и при оружии?

На этот раз Оттар, проведавший, что зрители не любят быстрых поединков, провел бой красиво. Он почти протанцевал его, оттягивая решающий момент насколько можно, и в конце острием шпаги нанес противнику глубокую царапину на лице, молвив высокомерно:

— Вот вам шрам, сударь, чтобы не приходило более в голову приглашать мужчин в парк прогуляться.

Через неделю Оттара обожал весь город. Его звали в кабачки и на конные прогулки, на вечера к известным певицам и красоткам, он входил в дома, где ночи напролет пили сладкое вино и играли в карты, в кости и прочие игры, так горячившие кровь. Он просадил некоторое количество денег и играть больше не рисковал. Хотя отец, достигший примирения с сыном только обещанием провести сезон в городе, на траты не ворчал, но Оттар и сам умел считать. И не любил выбрасывать деньги на ветер. В конце концов, это же его капитал.

В одно прекрасное утро его навестил Эрик, тоже зимовавший в Сарграде, а не в Найноре. Собственно, известие, что князья намерены отказаться от своего затворничества, стало лишним доводом, повлиявшим на уступчивость Зигмунда Горларда в споре с наследником. До города Оттар и Эрик добирались вместе, а уже на окраине направились в разные стороны: Оттар к дому на улице Кожевников, снятому отцом, а Эрик — к княжескому дворцу на Стефанице, иначе называемой Аббатской площадью. Прозвали ее так потому, что здесь в годы Тридцатилетней войны убили аббата-вернадинца по имени Стефан, проклявшего Эстиваров за грехи их и учившего народ не слушать короля, предавшегося дьяволу.

Позволить себе жить на Стефанице могли лишь самые богатые семейства провинции: Стэнгарды и Хайрегарды. Герцогский клан Стэнгардов, владевший огромным, по площади сравнимым с Валадом северным поместьем Хойрой, был очень влиятелен, даже королевского наместника в провинцию традиционно назначали из Стэнгардов. Ныне им был Эстольд, герцог дель Хойра, женатый на Ингрид, сестре Эрика. Особняком он владел вполне подобающим своему положению. А как раз напротив герцогской резиденции располагался княжеский дворец. Кроме того, на площади возвышался величественный кафедральный собор.

В пути Эрик жаловался Оттару, что содержание городских особняков — не только в Сарграде, но и в Трое, и в Черевице, и в Румале, — обходится ему дороже, чем содержание жилой цитадели Найнора.

— Найнор — сердце клана, — говорил Эрик. — Это хранилище всех ценностей в княжестве, это городская крепость, и это дом, в котором мы действительно живем. А в тех особняках мы бываем редко. Бывает, что за всю жизнь князь и не покажется в каком-то из своих домов. А следить за ним обязан. Хорошо, что лезуиты согласились управлять моим румальским имением — они заодно и особняк в Румале в порядок привели. Там лет тридцать никто из наших не появлялся. А здание старинной постройки, на Хаенто — на главной площади. Лезуиты часть здания в пользование арабам сдали, там теперь торговые ряды для самых богатых покупателей. У меня, честно, еще не скоро руки до него дошли бы.

— А я тогда, в монастыре, думал, у тебя какие-то иные планы…

— Какие планы?! Я один, а поместья по всему миру! Не разорваться же мне. В Трое-Черевице управляющий воровал страшно, больше половины дохода в карман клал. Там все воруют — обстановка располагает. Хозяева далеко, им главное, чтоб поместье совсем в пустыню не превратилось. Теперь там лезуиты хозяйничают. Я точно знаю, что они берут свою десятину, остальное в оборот пускают. Если бы мне остальное имущество так же выгодно использовать…