Дэйв Дункан - Будущее непределенное

Он инстинктивно поднял руку, чтобы снять шапку, и вспомнил, что он в тюрбане. Боже праведный! Целовать женщину с покрытой головой?

Ну а куда деваться? Она упала в его объятия и с готовностью ответила на поцелуй, пребольно стукнув своими башмаками ему по боку, когда обнимала его одной рукой. Потом она обняла его и второй, и тут же ветер сорвал с нее шляпу. Она выругалась. Он оторвался от нее и бросился за шляпой, отметив краем глаза, что Сотня продолжает следовать все в том же порядке, направляясь к далеким руинам. Заметил ли Экзетер их встречу, и если заметил, сделал ли из этого соответствующие выводы? Впрочем, какая разница

— Домми наверняка рассказал ему, как обстоят дела.

Джулиан вернулся к ней со шляпой и еще раз поцеловал ее.

— М-м! Ходьба пошла тебе на пользу, — сказала она, чуть дыша.

— На самом деле я уже плелся из последних сил, когда увидел тебя. — Зато теперь он ожил. Урсула Ньютон возбуждала его.

Он отдал ей шляпу и забрал в обмен башмаки, сунув их под мышку. Держась за руки, они побрели по песчаному руслу вслед за Сотней. Что же придумать, чтобы не вести ее к этим проклятым руинам? В голову, как назло, ничего не приходило.

— Эти зулусы, полагаю, нагианцы? — спросила она.

— Верно. Его старые товарищи по Лемодийской кампании.

— А как генерал Экзетер?

— Как и можно было ожидать, в полном порядке. — Он уже начал врать.

Урсула вопросительно посмотрела на него. Глаза ее были карими, с маленькими золотыми прожилками.

— Ты нашел аргумент, способный заставить его прекратить это безумие?

Хотелось бы ему найти аргумент, способный остановить ее…

— Не совсем. Я… У нас не было возможности поговорить как следует.

Она промолчала. Поля шляпы скрывали ее лицо.

— Помнишь тот вечер у Пинкни? — спросил он. — Я предположил еще, что Экзетер, возможно, видит что-то, что остальные из нас не заметили?

— Говори. — В ее голосе послышалась ирония.

— Ну, у него имеется занятная теория насчет того, что «Филобийский Завет» сам по себе может служить накопителем маны. Нам известно, что имел место несчастный случай; мы знаем, что Гарвард чуть не умер от этого. Мана, несомненно, ушла на предвидение. Экзетер считает, что каждый раз, когда оно подтверждается, количество маны растет.

— Ты в это веришь?

— Я не знаю. Мне кажется, нам нужно вернуться к Профу Роулинсону и посоветоваться, прежде чем предпринимать какие-то действия. Не забывай, — поспешно продолжал он, не дождавшись одобрительных возгласов, — меня послали сюда на разведку. Мы разведчики, а не боевая группа. — Он-то разведчик, конечно. Урсула же могла думать о себе иначе.

— Вздор! Этого достаточно, чтобы Проф рехнулся. Ты что, серьезно веришь в то, что пророчество может каким-то образом жить собственной жизнью, набираясь сил от своих удач? Ты относишься к идее как к чему-то антропоморфному!

— Не я первый, старушка. Вера — это тоже идея, и не одна вера стала антро-как-ты-там-сказала. Религии и национальные государства — это тоже идеи. — Тут Джулиан подумал еще об одном. Если он и не убеждал еще Урсулу, он по крайней мере начинал верить сам. — Подумай, что было бы, если бы Зэц никогда не пытался разрушить «Завет», — ведь тогда не случилось бы куча всего, верно? Но Зэц вмешался, и все это произошло, и все говорят: «Ух ты! Снова сбывается этот „Филобийский Завет“, здорово, правда?» Люди говорят об этом, и его цена повышается. Слава — это источник маны, этого-то ты не будешь отрицать?

— Нет уж, возьмем другой пример! Трафальгарская площадь знаменита? Знаменита! У нее что, тоже есть мана?

— Как знать? — не сдавался Джулиан. — Взять меня: я, например, всегда с гордостью смотрю на старика Горацио на верхушке его дурацкой дымовой трубы note 3. По крайней мере виртуальность там есть. Может, виртуальность для какого-то места — это то же, что мана для человека? Может, места набираются виртуальности от поклонения так же, как люди набирают ману? — Черт подери, а ведь заманчиво! Когда он вернется в Олимп, он не просто спросит об этом у Профа, он обдумает все это письменно и вынесет на всеобщее обсуждение. Впрочем, сейчас для него важнее всего Урсула. И потом, мана не подчиняется законам логики. И харизма тоже. И узлы, и порталы.

И капитан Смедли.

Они уже одолели половину пути. Сотня почти дошла до храма; следом за ней тянулся хвост паломников. От храма остались одни развалины, упавшие колонны сиротливо желтели на белом песке. Джулиану пришло на ум сравнение с желтком на яичнице-глазунье, и он сообразил, что проголодался.

Нагианцы не подпустят к Освободителю никого до тех пор, пока тот не завершит обещанную проповедь. Джулиан сомневался, что они смогут удержать Урсулу, если она захочет вломиться.

— Что еще ты узнал? — спросила она, так и не глядя на него.

— Немного. Ну… у него есть союзники. Астина и Ирепит помогали ему. Он только что имел аудиенцию у Висека.

Теперь она наконец повернула голову — ее глаза сердито блестели.

— Об этом знают? — Она сразу же уловила суть угрозы.

— Не все и не все, — признал он.

— И как он объясняет людям сотрудничество с демонами?

— Гм, тебе лучше спросить это у него самого. Послушай, милая, пообещай, что не сделаешь ничего такого, так как…

— Не буду я ничего обещать!

— Черт возьми, Урсула, ведь это же опасно!

— Что опасно?

— Становиться на пути у пророчества! Зэц уже много лет пытается сделать это. И все, чего он пока добился, — это укокошил уйму невинных людей: родителей Экзетера, Джулиуса Крейтона, бедного старину Волынку… Ты тоже обожжешь пальцы, если полезешь в это дело. И я прошу тебя… Ох, проклятие!

К черту Урсулу. С противоположного берега спускалась на песок длинная вереница улан верхом на моа, направлявшаяся к Освободителю и его Сотне. Их было не меньше ста.

Давным-давно, еще в шестнадцатом, приехав с фронта в отпуск в Лондон, Джулиан решил пойти в кинотеатр. То, что происходило перед его глазами сейчас, очень напоминало фильм. Там действие разворачивалось на холсте экрана, здесь — на залитом солнцем песке, но и там, и здесь он видел одинаковые черно-белые фигуры — дергающиеся, бесшумные, немного размытые и какие-то нереальные. Для полноты сходства недоставало только раздолбанного пианино.

В высоту моа достигали десяти или даже двенадцати футов. Они были не только больше страусов, но и намного быстрее их, так что по сравнению с моа земная лошадь казалась бы страдающим артритом шетландским пони. Улан, сидевший верхом на моа, находился вне досягаемости для пешего солдата, а его пятнадцатифутовая пика венчалась трехгранным, острым как бритва стальным наконечником. В полной амуниции он развивал скорость до пятидесяти миль в час, что превращало его в почти недосягаемую мишень.