Александр Сапегин - Питомец

Когда подпаленная птица перестала дергаться, я отгрыз ей голову. Роли поменялись. Сухое, с неприятным запахом мясо ничего, кроме рвотных позывов, не вызывало. Бросив расчлененную тушку на холмик муравейника (пущай рыжие трудяги порадуются), я задумался о жратве. Запасы мои фиг знает где, да и сам я не представляю, где нахожусь, а жрать хочется. С охотой нынче некоторый напряг — крылья не работают, дичь не покатила, грызунов не чую, а для скорейшего восстановления требуется еда. Получается затык. Потоптавшись на месте, я приметил на краю поляны кустики с ягодами, подозрительно напоминающими жимолость. Хм, делать нечего, перейдем на подножный корм.

— Ой, беда, беда, беда… Ой, беда, беда…

Загляни сейчас на заповедную полянку сторонний наблюдатель, его взгляду предстал бы суматошно носящийся от кустиков до кустиков черный дракончик. Мелкая скотинка размером чуть поболе кошки вытанцовывала странный танец. Все бы ничего, только никакого скрытого смысла в метаниях крылатой твари не было…

Что повинно в моей беде — алхимическая бурда, которой я наглотался в башне, заговоренная кровь мага, мстящая за смерть хозяина, подозрительные ягоды, обглоданные мною с не менее подозрительных кустиков, — не берусь судить, но какой-то из этих компонентов (а то и все разом) привел к печальным последствиям. В конечном итоге желудок переработал «коктейль Молотова», передав густую массу в кишечник… а далее — никак. Приперло меня сурово. Беда не приходит одна, я словно Данила-мастер пытался выдавить из себя «каменный цветок», ни в какую не желавший выходить. И тут я познал истинное значение слова «запор»… Вот беда так беда, на фоне которой меркла потеря крыши над головой и угроза голода, ибо, боюсь, от натуги я лишусь зрения, а то и вовсе буду иметь дырки в черепе вместо гляделок. Распугав окружающую живность выпученными глазами бешеной мышки, я носился по поляне, не зная, куда пристроиться, и прося небо отпустить мне грехи тяжкие. За что мне такая пытка?!

Небо, подсвечивая тьму искрами звезд и блином ночного светила, не спешило оказывать несчастному помощь. Лишь когда ночь перевалила за вторую половину, а с низин потянулись щупальца тумана, сняли боги мою невзгоду. Это было невероятное облегчение (в том числе и в прямом смысле слова)! Никогда до этого не чувствовал такого ощущения свободы…

Недолго я наслаждался доселе неведомым чувством. Через пять минут желудок скрутило от дикого голода. Нет, это издевательство какое-то. Что за жизнь? Где ближайшее дерево, я снесу его головой. Офигенный режим! Чертов мертвый ублюдок. Он меня точно сглазил. Вернуться назад и надругаться над его трупом? Знать бы, в какую сторону топать, я бы тогда его на одних эмоциях придавил: достал из могилы, убил второй раз и закопал поглубже. Ненавижу магов! Не по мне такая жизнь: пожрал — погадил. У-у-у, а жрать, однако, опять охота.

Голод не тетка, как ни крути. Помнится, я с мурашами вороной делился. Засунув брезгливость туда, где ей самое место, я двинулся в сторону муравейника.

М-да… в отличие от излишне избирательных в пище драконов муравьи переборчивостью в еде не страдали. В полуметре от муравейника лежало то, что осталось от птицы. Рыжие лесные трудяги не жадничали и с радостью поделились со мною перьями и костями. И это все? Восхитительно. Куда делось то, что должно быть между ними? Ворона оказалась обглодана начисто. Оперативно работают. Вот что значит коллективный труд и общий стол! Кто не успел, тот опоздал. Я очутился в большой семье, в которой не рекомендуется щелкать клювом.

Ладно, пошукаем в другом месте. Эх, где наша не пропадала… Нос по ветру, ушки на макушке. Что там у нас? Ни писка, ни визга. Тишина. Совы спят в гнезде, мыши затаились в сене, лисы затихли в норах. Лес словно вымер. Ан нет, поторопился я с выводами. Примерно в двухстах метрах от меня кто-то крупный чем-то чавкает. Вопрос — кто и чем? Либо травоядный копытный травкой закусывает, либо травоядного копытного… Третьего не дано. Стоит проведать. Буду надеяться на хищническую солидарность. Насытившийся дикий зверь вряд ли прельстится мелким ворюгой, который вовсе не падальщик и не попрошайка, господь упаси. Просто у кого-то нынче обстоятельства не сложились, приходится брать взаймы, а так мы и сами охотники хоть куда. А если здесь окажется не хищник? Судя по звукам, сама «чавкалка» мне не по зубам. Что тогда? Тогда порыщем еще. Должно же мне в кои-то веки повезти.

Так, стоп, шустрик, куда собрался?! Идти-то придется ножками да через кустики-шустики, а не через траву-мураву. Крылышки мои бо-бо. Ничего, мы тихонечко, с оглядкой, аккуратненько, ни за что цепляться не будем. Если не жрать, то крылья еще долго болеть будут. Трехразовое питание способствует хорошему настроению и скорому выздоровлению. Ой, кажется, с трехразовым питанием я не подумавши хватанул, тут бы разок наесться и самому закуской не стать. Не стоим, родимый. Бог не выдаст, свинья не съест.

Вспоминая свиней, я как в воду глядел. Через двадцать минут осторожного похода по условно вражеской территории головной дозор в моем лице обнаружил здоровенного секача, который в гордом одиночестве хрумкал желудями под громадным раскидистым дубом. Визуально горб кабана вздымался на высоту около двух метров. Однако если бог выдаст, то этот «поросеночек» слопает меня в один присест. Поджав хвост, я решил не искушать судьбу. Дракончик я маленький, совсем не Геракл, дабы мочить этого эриманфского свина. До греческого героя мне ой как далеко, а кабанчик — вот он, рядом. Рассудив, что береженого бог бережет, ваш покорный слуга предпринял тактический маневр, именуемый отступлением. Лучше голодным похожу, целее буду.

Решив не искать добра от добра, я по собственным следам потрусил на знакомую полянку, тем паче, на ее краю, у самой реки, лежал огромный выворотень, [5] Выворотень — дерево, с корнями вывороченное из земли. под которым скрыта удобная нора, дожидающаяся своего «квартиросъемщика». Когда до ночлежки оставалось метров тридцать, я наткнулся на корягу. Странно, по дороге туда ее тут не лежало. Только-только я отступил назад, как корешок шевельнулся и попытался скрыться в траве. Тьфу ты, змея. Змея! Еда! Ума не приложу, как я умудрился ее не почуять. Удирающее пресмыкающееся было настигнуто в три прыжка (и откуда только силы взялись), скоротечная схватка окончилась со счетом один-ноль в мою пользу. Оставив голову змеюки муравьям, я, истекая слюной, потащил остальное под выворотень. Мясо холоднокровной добычи оказалось не в пример вкуснее тухлой воронятины и по вкусу напоминало свежую курятину.

Осоловев после позднего ужина «метровым батоном колбасы» и решив, что утро вечера мудренее, я прикопал оставшуюся треть змеюки и завалился спать. Выспаться не получилось, к рассвету меня начал колотить озноб, позже сменившийся жаром. Утренние лучи солнца высветили распластавшегося на берегу реки дракончика с тусклой чешуей, превратившейся из антрацитово-черной в грязно-пепельную. Ничего удивительного, я заболел…