Максим Пэйн - Соль

-Мама! Папа!

Александр, присев на одно колено, весело сгреб детей в охапку.

-Поздоровайтесь с гостями! Это дядя Андрей! Это тетя Аня, мамина подруга детства!

-Здравствуйте, дядя Андрей и тетя Аня! – дети произнесли сбивчиво, смущаясь и пряча глаза.

-Засмущали Вас! – я потрепал их по голове и протянул им гостинцы. -Это небольшой подарочек от нас с тетей Аней.

-Спасибо! – они проговорили хором и убежали в сторону дома.

Я огляделся кругом. Передо мной возвышался деревянный дом в два этажа. Небольшой пристрой, выложенный красным кирпичом, был отведен под веранду. Серый шифер на двускатной крыше, местами покрытый мхом и лишайником, теперь поблескивал в лучах солнца, омытый недавно прошедшим дождем. Через слуховое оконце на фронтоне, распахнутом настежь, виднелась часть мансарды, залитая дневным светом, и воздушные занавески в проеме окна колыхались в такт легким дуновениям ветра. На резном карнизном свесе крыши искрились капельки дождя, застывшие на дереве прозрачным бисером. Окна фасада в обрамлении наличников с ажурным растительным орнаментом, также распахнутые, открывали взору скромное убранство внутренних комнат.

В углу двора стоял курятник, а рядом с ним небольшой крытый загон, в котором белая коза медленно жевала траву. Все удобства были на улице: покосившийся деревянный туалет расположился напротив загона, а в его стенку был ввинчен небольшой умывальник с маленьким зеркальцем.

Осмотревшись, мы зашли в дом, где стояли восхитительные ароматы домашней еды. Стол, накрытый праздничной белой скатертью с вышивкой, ломился от разнообразия блюд: блины, выпечка, пельмени, соленья – всего не перечислить. Окна кухни выходили на задний двор, отведенный под посадку картофеля, огороженную ветхим забором. Картофельная посадка простиралась вплоть до границы с лесом, где одиноко стояла небольшая водонапорная башня, сложенная из кирпича.

Остаток дня после обеда мы провели, распаковывая чемоданы. Опустошив их, я вытащил со дна чемодана альбом родословной и открыл пустую страницу.

-Ну, дружище! Недолго тебе осталось пустовать! – подумал я и захлопнул альбом.

На следующий день с утра мы решили сходить на кладбище, чтобы Анна смогла воздать дань уважения своей родне, а я бы сфотографировал изображение ее дедушки. Александр вызвался показать нам дорогу и помочь в поисках могилы. Мы с радостью согласились и после завтрака отправились в путь.

Кладбище находилось в двадцати минутах ходьбы, в другом конце деревни. Мы пошли пешком по единственной дороге, ведущей в ту сторону, хотя это и дорогой-то было сложно назвать: убитое дорожное полотно, сплошь усеянное ухабами и колдобинами, было непреодолимым препятствием для прохождения какой-либо техники.

Анна знала местоположение могил своей мамы и бабушки, но не помнила ничего о могиле деда. У нас не было на руках свидетельства о его смерти, дабы справиться о могиле в органах ЗАГСа, а в самом архиве кладбища не удалось обнаружить никаких сведений – в поисках оставалось надеяться только на самих себя.

-Ты помнишь, как выглядел надгробный камень твоего дедушки? – я спросил Анну, оборачиваясь. Она отстала, собирая по дороге маргаритки, чтобы положить их на могилы.

-Большой прямоугольный камень темно-серого цвета. Маленькая овальная фотография в стеклянном окошке. Это все, что я помню…

-Хоть что-то! Кузнецов Борис Алексеевич! Мы идем к тебе!

Анна усмехнулась: “Не шути так двусмысленно!”

-Да, это не смешно! – Александр проворчал. Его лицо нахмурилось. Вообще он был как-то неразговорчив. “Видимо поругался с Катей!” – я подумал еще с утра, когда она не вышла нас проводить, но не стал расспрашивать.

Впереди возникли белые ворота кладбища, которые были настежь открыты. Войдя, мы прошли небольшую аллею; дальше она разделялась на несколько дорожек, которые уходили в чащу леса. Слева стояло небольшое каменное строение, оплетенное плющом и хмелем. Большой дуб своей раскидистой кроной почти полностью скрывал его от посторонних глаз. Я вытащил из рюкзака свою камеру и начал настраивать фокусировку в надежде сделать несколько снимков, когда вдруг Александр резко остановил меня: “У нас запрещена любая фото и видеосъемка на кладбище! Здесь не галерея! Это нарушает спокойствие душ умерших людей. Мы должны уважать их последнее пристанище.”

Я внимательно посмотрел на него, пытаясь понять, шутит он или говорит серьезно.

-Вы верите в такую ерунду? Вы серьезно? – я не удержался и громко рассмеялся.

-Я не шучу, – злобно сказал Александр. – Слушай, что я тебе говорю. В чужой монастырь со своим уставом не ходят. Так что будь добр уважать наш! Понятно?

-Да, понятно, – я пробурчал, скрывая свое негодование. Меня искренне возмутили суеверные запреты.

-И, пожалуйста, говори тише! Мы же на кладбище, а не на базаре.

Я готов был взорваться от того, что со мной обращаются как с маленьким ребенком, но я все-таки сумел овладеть собой и вместо этого лишь проговорил “Этого больше не повторится” и засунул камеру обратно в рюкзак.

Александр похлопал меня по плечу: “Не сердись! Я лишь предостерегаю тебя. Ничего личного!”

-Да кто ты такой, чтобы поучать меня! – я подумал про себя, но дабы не портить отношения в самом начале, изобразил непринужденную улыбку на лице и кивнул.

Несмотря на то, что кладбище уходило далеко в лес и легко можно было заблудиться, мы все-таки решили разделиться и искать в трех разных направлениях, чтобы сэкономить время.

-Кладбище-то большое? Где оно заканчивается? – я спросил Александра, всматриваясь в чащобу.

– Довольно большое, разберешься.

Мы разделились: Александр пошел налево по извилистой тропинке, постепенно исчезавшей в высокой траве, Анна пошла направо, мне досталась середина. Конечно, не было стопроцентной гарантии, что мы не пропустим нужную могилу где-то на границе зон нашего поиска, но времени было мало, а проводить весь отпуск на кладбище никому не хотелось. Проверив наличие связи в телефонах и удостоверившись, что зарядки хватит на несколько часов, мы начали поиски.

По извилистой тропе я ступил во мрак леса. Под ногами стлался ковер из травы и опавших сучьев, тихо хрустящих под ногами, местами переходящий в чавкающие язвины и углубления со стоячей водой, над которыми волнообразно колыхалась мошкара. Было темно и сыро, местами валялись поваленные деревья, поросшие мхом. Я осмотрелся: могилы с самыми разными надгробиями были хаотично разбросаны по кладбищу. Многие были преданы забвению и поросли сорной травой так, что даже очертания надгробных камней стали едва ли различимы; другие были скрыты ровным пологом изумрудного мха. Мой поиск облегчался тем, что мало на какой могиле встречались большие камни, особенно серые и квадратные. Большая часть надгробий представляла собой обычные грубо оструганные деревянные колышки с написанными от руки именами умерших. Ряд за рядом я созерцал мрачные лица людей, покинувших этот мир. Меланхоличное, грустное пение птиц будто выражало глубокую скорбь по тем, кому уже не вернуться. Лишь яркие солнечные лучи, едва пробиваясь сквозь густую листву, рассеивались в лесу мягким матовым светом, скрадывая удручающий облик кладбища.