Елена Блонди - Татуиро (Daemones)

— Даша…

Над кривой макушкой холма показался силуэт мужа. Ветер поддел прямые волосы, развалил надвое пряди, как серые крылья. Даша поморщилась. Махнула рукой, показывая, иди, я скоро. Силуэт исчез.

…Скажи, какой заботливый! Другой бы сидел тихо и надеялся, что она прокопается тут, гуляючи, да и опоздает к закату. А этот нет, раз взялся везти, то уж будьте вам нате, отвезет.

Пошла вверх, выбирая место посуше, иногда хватаясь за макушки травы. Сердилась, что ничего не подумалось, а снова мысли, как мыши, все мелкие да мелкие шмыгали. Как-то все не так, все не так, а жизнь идет. Вчера ночью, когда разговаривала с Колей после любви, было жарко и она, вся растаяв рядом с его маленьким худым телом, жестким, как у мальчишки-подростка, думала, что решила твердо. Сын нужен. За тем и поехали. А теперь вот раздумалась…

Открыла дверцу и села, устраивая большое тело поудобнее, вытерла пот у ворота просторного платья. Мотор урчал тихонько, Коля сидел, положив руки на оплетенную баранку руля и прислушивался. Вот сейчас скажет, что там постукивает, не кардан ли…

— Выбрала?

Вздрогнув, посмотрела на него сбоку. Сидит, глядит через стекло, забрызганное грязью, волосы уже пригладил. Белеет воротничок рубашки из-под ею связанного джемпера.

— Молчишь. Не смогла, значит. А ты, Даша, не волнуйся. Если решила нырять к рыбам, то оно само придет, и выбирать не надо. Поняла?

— Ты-то откуда знаешь?

— Знаю. И если хочешь себе счастья, не противься. Первое, что придет, оно и твое. Жаль только…

— Что жаль?

Он наступил на педаль и дернул ручкой скоростей. Мотор отозвался. Пала на капот острая тень высоко пролетевшей чайки.

— Жаль, что кому-то от твоего решения плохо будет. Говорят так.

— Мало ли что говорят. А еще говорят, что и со мной может что случиться…

Она замолкла, ожидая горя, руки на своем колене, просящих глаз. И удивилась до мурашек по локтям — Коля и не повернулся, а лицо стало резким, будто из картона резали его острым ножом.

— Если б только тебе, то и твоя грусть. А так, не знаешь ведь, на кого переведется.

— А что ж. Переведется. На такую же дуру, как я. Да и выдумки это все.

Жигуленок подпрыгивал на ухабах, соскакивала рука, придерживавшая ворот дубленки, да и ладно, тепло за гнутыми стеклами. И разговор такой, что по спине — пот. А Сима тогда уехала, далеко, во Владивосток к тетке. И не вернулась. И Даша еще год не знала, что думать, а вдруг ее там и нет уже, молчит, ни писем, ничего. А потом пришло письмо и в нем фотка. Сима хохочет, третья справа в первом ряду, в Японии на чемпионате по плаванию. И написала, что выходит замуж, узкоглазенький и зубы, как у нашего кроля, помнишь, Дашка?

Тогда от сердца отлегло и Даша подумала, честно за подругу радуясь, врут старухи, что за желанным счастьем беда придет. И только потом, уже когда легла спать и почти заснула, вдруг подскочила в кровати, даже сетка зазвенела. Вспомнила, что в то лето, когда Сима ее нырнула таки с рыбами, в Верхнем утонула девчонка. Плавала хорошо, но на спор прыгнула со скалы и напоролась на борт от старой баржи. Его, видать, песком принесло незаметно, тягуны там всегда сильные, но сколько до того пацаны прыгали и — ничего. А ей вот, не повезло. Они ее почти и не знали, эту девчонку, она с родителями из города переехала и даже в школу не ходила поселковую, решили, закончит там. И о том, что что она тоже нырнула, узнали потом, видно, услышала от местных и сама потихоньку.

На склоне вдоль проселка натыканы были козы, солнце светило на их круглые бока и вытянутые к траве морды. Скифской бабой в плаще с остроконечным капюшоном сидел пастух. Или и есть — баба? Проводил из-под капюшона темным равнодушным взглядом. А впереди дорога сваливалась к плоскому подножию холма, огибая мыс по внутренней, степной стороне.

Затыркал мотор, когда съехали с дороги и поползли вверх, прямо по траве, чтоб с макушки спуститься поближе к песку на широком языке пляжа.

— Хорошо, снег быстро стаял, под корни ушел. А то бы скользили сейчас.

— Да, хорошо. Коль?

— Что?

— А ты чего хочешь?

Муж молчал, пока не въехали на плоскую вершину. Заглушил мотор. И, глядя, как похлопывает солнце широкими ладонями света по спокойному морю вокруг бухты, по черной россыпи скал с правой стороны и упирается в более высокий склон, отгораживающий бухту от степи, сказал:

— Нырять тебе. И знать ведь не буду, что пожелала, а то, что ж, зря ехала себя морозить?

— А вдруг…

И снова молчали. Солнце сдвигалось, расталкивало смятые вечерние облака, чтобы не помешали. И скоро, совсем скоро уже будет видно его только через огромные валы, которые лишь в одном месте, ниже и напротив машины, мерно катятся к маленькому пляжу.

— Я тебе, Даша, верю. И говорить не буду ничего. Сама справишься.

— Веришь. За что ж ты мне веришь так?

— Люблю я тебя.

— А если подведу? Я ведь обычная баба, Коля.

— Ну подведешь, так и ладно.

— Не пожалеешь, что верил?

— Нет. Пора нам вниз.

Машина, казалось, тоже смотрела вниз, осторожно спускаясь по склону, где-то катясь, а где и подскальзывая, и Даша не стала думать о том, как же они обратно.

Когда остановились, на пятаке над низким обрывчиком, вышла и тут же прижала руки к ушам, спасаясь от мерного грохота. Он и в машине был слышен, но оказался в сто раз сильнее. Глаза ее блестели и горели щеки, как нахлестанные ветром, хотя был он тут еле заметен, ласков и слаб.

Коля подошел, прижимая к животу одеяло, в кулаке — шкалик. Смотрел так, будто кричал глазами, чтоб сама прочитала, а губы сжал в серую полосу. Даша отвернулась. Солнце стояло напротив, светило уже сквозь огромные волны и Даша стала спускаться по узкой, прорубленной в глине тропке с круглыми, как серые подушки ступеньками. Не нужны ей крики в его глазах, сама, она сама сейчас!

На песке, оказавшись ниже солнца и глядя, как поднимается стеной неотвратимая вода, скинула дубленку и стала задирать подол широкого платья, растрепывая волосы и роняя в песок шпильки. Держась за руку подошедшего Николая, стряхнула с ног сапожки, скатала и скинула шерстяные колготки. И только тогда посмотрела на него. Он даже и глаза прикрыл, в честности своей — не показывать, вдруг прочитает. У Даши сердце стало скручиваться в груди от жалости к этому тихому, похожему на серый железный гвоздь, мужчине, который стал ее судьбой. И мысль замелькала о том, что вот оно желание настоящее. Столько любви и все ей, а она — камень-камнем. А вдруг есть другая жизнь, где она его любит, да так, что сходит с ума от ревности, когда сестра ее Машка, подойдя к столу, наваливается на спину Колину маленькой грудью и ерошит пепельные волосы — по-родственному. А потом мужики их толкают друг друга локтем и смеются, слушая, как выйдя покурить, жены тихо ведут разборки, а не слишком ли внимания — чужому мужу?